— Я не умная девочка, — сказала Татьяна, глядя в стол. — Я просто мать, которая хочет защитить своего ребенка.
— Это одно и то же, — он пожал плечами. — Умная мать — живая мать. Живая мать — живая дочь. — Он откусил хлеб, прожевал, запил коньяком. — После завтрака я пойду в штаб. Ты останешься дома. Будешь стирать, убирать, готовить обед. К обеду придет Штайнер. Вы познакомитесь. Он будет с тобой вежлив, потому что ты — моя. А вечером... — он улыбнулся. — Вечером я вернусь, и мы продолжим.
Варя сжала кулаки под столом. Татьяна положила руку ей на колено — незаметно, но твердо.
— Я поняла, — сказала Татьяна.
— Gut. — Он встал, застегнул китель, надел фуражку. — Я вернусь к обеду. Веди себя хорошо, Татьяна. И ты, kleine Varya, — он посмотрел на Варю. — Не делай глупостей. Твоя мать уже заплатила за твою безопасность. Не обесценивай ее жертву.
Он вышел, хлопнув дверью. С минуту в горнице было тихо — только тикали часы на стене да потрескивали дрова в печи.
Потом Варя разрыдалась. Не красиво, не тихо — навзрыд, уткнувшись лицом в ладони, содрогаясь всем телом. Татьяна обняла ее, прижала к себе, гладила по голове, по коротким вихрам, и сама плакала — беззвучно, в ее волосы.
— За что ты просишь прощения? — всхлипнула Варя. — Ты не виновата. Ты делаешь это для меня. Это я виновата. Если бы я не родилась... если бы меня не было... ты бы могла убежать. Спрятаться. Ты бы не была привязана ко мне.
— Не смей так говорить, — Татьяна отстранилась, взяла ее лицо в ладони, заставила смотреть в глаза. — Ты — моя жизнь. Ты — единственное, что у меня есть. Если бы не ты, я бы давно сдалась. Я бы лежала и ждала смерти. Но ты есть. И ради тебя я буду жить. Ради тебя я буду терпеть. Ради тебя я буду делать все, что он скажет. — Она вытерла слезы с щек дочери. — Ты поняла? Ты — моя сила. Не моя слабость.
Варя кивнула, шмыгнула носом, вытерла лицо рукавом.
— Я пойду к Елене, — сказала она. — Предупрежу ее. Скажу, что к ней придет офицер. Чтобы она была готова.
— Нет, — Татьяна покачала головой. — Я сама. Он сказал, что я должна предупредить ее. Если он узнает, что ты ходила вместо меня... — она не закончила. — Останься здесь. Приберись. Поставь тесто на хлеб. Делай вид, что ничего не случилось. Что мы живем обычной жизнью.
— Обычной жизнью, — горько повторила Варя. — С немцем в доме. С матерью, которая... — она осеклась.
— Которая делает то, что должна, — закончила Татьяна. — Чтобы мы обе увидели, как этот кошмар закончится. — Она встала, поправила платье, провела рукой по волосам. — Я скоро вернусь. А ты... ты будь сильной. Для меня.
Она вышла на крыльцо. Утро было серым, тяжелым, пахло дымом и сырой землей. На улице было тихо — немцы еще не начали дневную суету, местные сидели по домам, боясь высунуть нос. Она пересекла двор, толкнула калитку, ведущую к дому Елены, и постучала.
Дверь открылась не сразу. Сначала щелкнул засов, потом скрипнула петля, и в щели показалось лицо Елены — бледное, с темными кругами под глазами, словно она не спала всю ночь.
— Татьяна? — Елена оглянулась, выглянула на улицу, потом впустила ее внутрь. — Заходи быстрее.
Почему он так груб?...