и зелёные глаза блеснули холодом. — Мальшик, иди играть на улицу. Взрослые говорят.
Елена положила руку Коле на плечо, сжала — предупреждающе, больно. — Коля, иди в свою комнату. Я разберусь.
— Но мам! — он дёрнулся, но пальцы матери впились сильнее.
— Иди, — тихо, но так, что спорить было нельзя.
Коля поплёлся в каморку за печкой, где стояла его койка. Дверь он закрыл не до конца — оставил щель в палец шириной. Сердце колотилось, в ушах шумело. Он видел, как Штайнер прошёл в спальню матери, слышал его шаги, скрип половиц, голос — низкий, уверенный.
— Хороший дом. Чисто. Давно ты без муж?
— Два года, — ответила Елена сухо.
— Долго. Молодая женщина не должна быть одна. Это вредно для здоровья.
Коля видел в щель, как Штайнер подошёл к матери вплотную. Она стояла у стола, опираясь руками о край. Он взял прядь её коротких тёмных волос, пропустил между пальцами.
— Короткая стрижка. Смело. Мне нравится. Но ты красивая, фрау Елена. Такая красивая женщина должна носить платья с вырезом, а не этот... мешок.
— У меня нет других платьев, — голос матери был ровным, но Коля видел, как побелели её костяшки на столе.
— Я куплю тебе. В районе, — Штайнер усмехнулся, провёл пальцем по её шее, по ключице, останавливаясь у ворота платья. — Ты дрожишь. Не бойся. Я не зверь. Я люблю красоту. Но я не люблю ждать.
Он расстегнул верхнюю пуговицу её платья. Потом вторую. Елена не двигалась, только дышала чаще — Коля видел, как вздымается грудь под тканью. Штайнер развёл полу, обнажая ключицы, начало груди, край простого белого белья.
— Хорошо, — выдохнул он. — Очень хорошо.
Коля закусил губу до крови. В паху возникло тянущее, горячее напряжение — стыдное, непрошенное. Он ненавидел этого немца, ненавидел себя за то, что смотрит, за то, что не может отвести взгляд. Но тело не слушалось. Штаны вдруг стали тесны, и он, проклиная себя, расстегнул ширинку.
Штайнер тем временем провёл ладонью по груди Елены, сжал — через ткань белья. Она всхлипнула, дёрнулась, но не отшатнулась.
— Тш-ш, — он прижал её спиной к столу, наклонился к уху. — Твой муж мёртв. Ты одна. Я дам тебе защиту. Еду. Сыну твоему ничего не будет — если ты будешь послушный.
Слово «послушный» он произнёс с ударением на первый слог, смешно, но в этом не было ничего смешного. Рука скользнула ниже, по животу, к поясу юбки.
— Не надо, — выдохнула Елена. — Прошу вас...
— Надо, фрау. Надо. Я хочу посмотреть, что ты прячешь под этой строгой одеждой.
Он расстегнул юбку, и та упала на пол лужей тёмной ткани. Елена осталась в нижней рубашке, почти до колен, и в чёрных чулках, держащихся на подвязках. Штайнер отступил на шаг, разглядывая её с откровенным жадным удовольствием.
— Ах, mein Gott... Какие ноги. Длинные. Тонкие. И бельё... чёрное. Ты готовилась?
— Я вдова, — голос Елены дрожал. — Это траур.
— Траур очень красивый. Иди сюда.
Он взял её за руку, подвёл к кровати, усадил. Сам встал напротив, расстегнул ремень, ширинку. Достал член — уже твёрдый, с влажной головкой. Коля сглотнул, глядя на это — член был белый, с тёмными венами, толстый и длинный, больше, чем у него самого. Штайнер взял ладонь Елены и приложил к себе.
— Потрогай. Ты давно не трогала мужчину.
Елена не убирала руку. Пальцы её, тонкие, с длинными ногтями, сжались на стволе. Она провела вверх, потом вниз — неумело, будто забыв, как это делается. Штайнер закрыл глаза, выдохнул.
Лешка пиздализ