в кулак, скрутила в узел на затылке — туго, до боли, чтобы не думать.
Вернер вошел в горницу вместе с лейтенантом Штайнером. Штайнер нес стопку бумаг и карту, развернутую в руках. Увидев Татьяну, он остановился, окинулее взглядом — быстрым, цепким, лисьим — и улыбнулся одними уголками губ.
— Das ist sie? — спросил он по-немецки, не сводя с нее глаз. — Die rztin? Schn, wirklich schn. Hast du Geschmack, Werner.
Вернер усмехнулся в ответ, подошел к столу, жестом приказал Татьяне подойти.
— Садись, — сказал он по-русски, с тем же тяжелым акцентом. — Будем работать. Ты — переводчик.
Она села, сложив руки на коленях, стараясь не смотреть на Штайнера. Но он сел напротив, развернул карту, и его колено коснулось ее колена под столом — случайно или нарочно, она не поняла, но не отодвинулась. Не посмела.
— Здесь, — Вернер ткнул пальцем в карту. — Деревня. Тут — перекресток. Тут — мост. Нам нужно знать, где дороги, где болота. Местные знают. Ты будешь спрашивать.
Она кивнула. Штайнер подвинул бумаги — список фамилий, названия деревень, какие-то цифры. Его пальцы задержались на краю листа, когда он передавал его Татьяне, и она почувствовала тепло его кожи — сухой, горячей.
— Sie hat schne Hnde, — сказал Штайнер по-немецки, глядя на ее пальцы, сжимающие бумагу. — Weiche Hnde. Nicht wie unsere Buerinnen.
Вернер хмыкнул, бросил быстрый взгляд на ее руки.
— Она врач, — ответил он по-немецки. — Руки бережет. И не только руки.
Они засмеялись — коротко, понимающе. Татьяна смотрела в бумаги, не видя букв. Под столом колено Штайнера снова коснулось ее — на этот раз плотнее, настойчивее, и она замерла, не дыша.
— Читай, — сказал Вернер, переходя на русский. — Вслух. Медленно.
Она начала читать — немецкие фамилии, названия деревень, цифры, и ее голос звучал чужим, ровным, механическим. Штайнер смотрел на ее губы, когда она произносила слова, и его взгляд был тяжелым, влажным, раздевающим.
— Schn spricht sie, — сказал он Вернеру, не отрывая глаз от ее рта. — Fast wie eine Deutsche. Was noch kann sie machen?
Вернер усмехнулся, откинулся на спинку стула.
— Всё, — сказал он по-русски, глядя на Татьяну. — Она все умеет. Правда, Татьяна?
Она молчала, сжимая бумагу так, что пальцы побелели. Под столом рука Штайнера легла ей на колено — легкая, почти невесомая, но от этого прикосновения по коже побежали мурашки, и между ног стало влажно — снова, опять, от стыда и страха и чего-то темного, что она не хотела признавать.
— Продолжай, — сказал Вернер, и его голос был ровным, как лезвие. — Читай.
Она читала, а рука Штайнера ползла выше, под подол халата, по голому бедру, горячая и сухая, и она чувствовала каждую линию на его ладони, каждый шрам, каждую мозоль — и заставляла себя читать, не останавливаться, потому что если остановится — он победит, она проиграет, она сломается.
— Genug, — сказал Вернер, когда она закончила страницу. — Хватит. Принеси воды.
Она встала, и рука Штайнера упала с ее колена, но он не убрал ее — просто опустил, провел пальцем по внутренней стороне бедра, на мгновение задержался, и она почувствовала, как под его пальцами кожа покрывается гусиной кожей. Она вышла в сени, оперлась руками о столб, и ее трясло — мелко, противно, как в лихорадке.
Вернулась с кувшином воды. Вернер и Штайнер о чем-то переговаривались по-немецки — быстро, не для нее. Она поставила кружки на стол, налила, и Штайнер взял кружку, коснувшись ее пальцев. Она отдернула руку, и он засмеялся — тихо, довольно.
Летим вместе!