подняла голову. Глаза у неё были сухие, но Коля видел, как дрожит нижняя губа. Штайнер взял её за затылок, другой рукой направил свой член к её лицу.
— Открой рот.
— Я не...
— Открой. Или я позову солдат, и они будут смотреть, как я учу тебя.
Елена медленно разомкнула губы. Штайнер вошёл ей в рот — неглубоко, только головку. Она сжала зубы, но он надавил сильнее, и она раскрылась, принимая его глубже. Коля видел, как движется его член в её рту, как мать зажмурилась, как по щеке потекла слеза. И в то же время он чувствовал, как собственный член пульсирует в кулаке, как позорно, отчаянно хочется кончить.
— Глубже, — командовал Штайнер, придерживая её за волосы. — Давай, фрау. Ты умеешь. Твой муж тебя учил.
Он двигал бёдрами, насаживая её рот на себя. Звуки — влажные, хлюпающие — разносились по комнате. Коля сжимал свой член, сдерживая дыхание, боясь, что его услышат. Штайнер застонал, выгнулся.
— Сейчас... сейчас, — он резко вышел, и струя спермы ударила Елене в лицо — на щёку, на губы, на закрытый глаз. — Вот. Лизни. Слижи всё.
Елена провела языком по губам, собирая белую каплю. Потом рукавом вытерла лицо, не глядя на него.
Штайнер убрал член, застегнул штаны. Наклонился, поцеловал её в макушку — почти нежно.
— Хорошо, фрау. На сегодня хватит. Завтра продолжим. Я хочу, чтобы к моему возвращению ты была готова — раздета и ждала меня в кровати. Поняла?
— Да, — тихо, не своим голосом.
— Не слышу.
— Да, герр лейтенант.
Он хлопнул её по бедру, вышел из комнаты, насвистывая. Коля сжался в комок за дверью, рука всё ещё на члене, дыхание рваное. Он слышал, как мать всхлипывает, как она поправляет одежду. Но не мог пошевелиться. Только в темноте, сжимая горячую плоть, он довёл себя до разрядки — судорожно, беззвучно, ненавидя каждую секунду.
Когда всё кончилось, он вытер ладонь о штаны и подполз к окну. Сквозь щель в заборе был виден дом Татьяны. В окне горел свет. Он увидел силуэты — высокий, широкий, и женский, ниже ростом. Капитан Вернер стоял у окна, а Татьяна — перед ним на коленях. Её голова двигалась в ритме, который Коля уже знал. Он видел, как капитан запустил руку ей в волосы, как дёрнулся, запрокинув голову.
Коля смотрел, не в силах отвернуться. Член снова набух, болезненно, навязчиво. Он закусил кулак, чтобы не застонать, и снова начал двигать рукой — быстро, грубо, представляя, что это Варя стоит на коленях, что это Варя смотрит на него снизу вверх, а не на того немца. Картинка раскололась — он не хотел видеть Варю так, но тело не спрашивало. Он кончил второй раз, почти без удовольствия, только чтобы отпустило.
Снаружи донеслась гортанная немецкая речь — Штайнер и Вернер встретились у калитки. Они говорили по-немецки, смеялись. Коля разобрал только интонации — сытые, довольные. «Die Weiber... geil... будет весёлая осень». Один хлопнул другого по плечу, и шаги разошлись.
Коля отполз от окна и лёг на койку, глядя в потолок. Из комнаты матери доносился тихий, сдавленный плач. Ему хотелось пойти к ней, обнять, сказать что-то. Но ноги не держали. Он лежал, чувствуя липкую влагу на животе, и думал, что теперь всё кончено. Что он никогда не сможет смотреть на мать, не вспоминая, как немец трахал её рот. Что он никогда не сможет смотреть на Варю, не воображая её на коленях.
За окном в темноте августовская ночь пахла пылью и яблоками. Где-то далеко ухнул снаряд. Война. И она только начиналась.
Реальное наблюдение