вместе с пылью и жарой. Коля лежал на койке, глядя в потолок, и чувствовал, как липкая корка на животе стягивает кожу. За стеной — тишина. Мать не плакала больше. Не двигалась. Может, уснула. Может, просто лежит, как он, глядя в никуда.
За окном затарахтел мотор — немецкий мотоцикл проехал по улице, вздымая пыль. Коля сел, натянул штаны, подошёл к окну. Щель в заборе была на месте — узкая, в палец толщиной, сквозь неё он видел край дома Татьяны. И окно. Окно спальни, где вчера горел свет, где Татьяна стояла на коленях перед капитаном.
Сейчас окно было открыто. В нём стояла Варя.
Она смотрела на улицу, и лицо у неё было чужое — не то, которое он помнил. Не весёлое, не задорное. Пустое. Как у человека, который смотрит сквозь мир, а не на него. Короткие волосы торчали вихрами, рубашка навыпуск, руки висят вдоль тела. Она не двигалась. Просто стояла и смотрела.
Коля хотел окликнуть её. Крикнуть: «Варя!» — и помахать, чтобы она увидела его, чтобы улыбнулась. Но вместо этого он смотрел на её губы — сухие, сжатые в тонкую линию — и вспоминал, как вчера представлял её на коленях. Член дёрнулся в штанах, и Коля зажмурился, сжимая кулаки. Нет. Нет, не сейчас. Не снова.
Из дома донеслись шаги. Коля обернулся — в дверях стояла мать. Елена была уже одета: тёмное платье, волосы собраны в тугой узел, лицо белое, как мел. Только глаза красные — она плакала всю ночь, но сейчас смотрела сухо, почти спокойно.
— Коль, — голос севший, хриплый. — Сходи за водой. Надо печь топить.
— Мам... — он шагнул к ней, но она подняла руку, останавливая.
— Не надо. Просто сделай, что прошу.
Она прошла мимо него к печи, взяла кочергу, начала мешать угли. Спина прямая, плечи расправлены — она держалась, как держалась всегда. Даже когда муж умер, она не сломалась при сыне. Только ночью, когда думала, что он спит, плакала в подушку.
Коля взял вёдра и вышел во двор.
Солнце уже припекало — августовское, жёлтое, тяжёлое. Пыль висела в воздухе, смешиваясь с запахом конского навоза и бензина. У колодца стояли две немецкие машины — штабные, с радиомачтами. Солдаты курили, глядя на местных, которые таскали воду, опустив головы.
Коля подошёл к колодцу, опустил ведро. Ржавая цепь заскрипела, вода плеснула в темноте. Он тянул, чувствуя, как мышцы спины напрягаются, и краем глаза видел, как один из солдат смотрит на него. Молодой, лет двадцати, в расстёгнутом кителе, с папиросой в зубах. Солдат что-то сказал товарищу по-немецки, и оба засмеялись.
— Эй, мальчик, — крикнул солдат с ломаным акцентом. — Твоя мать дома?
Коля замер. Ведро стукнулось о край сруба.
— Чего?
— Мать, говорю. Дома? — солдат подмигнул, и товарищ толкнул его локтем. — Мы слышать, у вас гость был. Лейтенант Штайнер. Хороший гость, да?
Коля почувствовал, как кровь приливает к лицу. Уши загорелись огнём. Он подхватил ведро и пошёл обратно, не оборачиваясь. Смех солдат летел ему в спину, прилипал к мокрой от пота рубашке.
Во дворе он остановился, поставил ведро на землю. Руки дрожали. Он сжал их в кулаки, пытаясь успокоиться, но перед глазами стояла картина — мать на коленях, немецкий член у её лица, её слёзы. И собственные пальцы, сжимающие член, пока он смотрит.
Из дома напротив вышел лейтенант Штайнер.
Он был в расстёгнутом кителе, без фуражки, волосы влажные после умывания. Увидев Колю, он остановился, прищурился, и на его узком лисьем лице появилась улыбка.
— А, мальчик. Доброе утро, — Штайнер говорил по-русски с сильным акцентом, коверкая слова, растягивая
Вечеринка по случаю дня рождения Веры.