на котором застыла вежливая улыбка. Штайнер взял её под руку, что-то сказал, и они вошли в дом.
Коля подождал минуту. Две. Потом выскользнул из сарая и подкрался к окну — тому самому, где вчера была щель в ставнях.
Внутри было светло. Штайнер сидел за столом, мать наливала ему чай. Руки у неё дрожали, но она держалась. Немец смотрел на неё, не отрываясь, и в его взгляде было что-то голодное, жадное. Он взял её за запястье, когда она ставила чашку, притянул к себе.
— Сядь рядом, — сказал он по-русски, коверкая слова. — Не стой надо мной, как служанка. Ты теперь моя хозяйка. Ну, на время.
Она села. Он взял её руку, поцеловал пальцы — один за другим, не спеша. Коля видел, как мать зажмурилась, как её губы сжались в тонкую линию. Но она не отдёрнула руку.
— Хорошая женщина, — сказал Штайнер, целуя её ладонь. — Мне нравится. Ты будешь хорошей женой для меня. Пока я здесь.
— Я не... — начала она, но он приложил палец к её губам.
— Тихо. Не говори ничего. Просто сиди. Смотри на меня. Дай мне насладиться.
Он отпустил её руку, откинулся на спинку стула, разглядывая её. Потом медленно, не отводя взгляда, расстегнул ширинку.
— Подойди.
Елена встала. Подошла. Опустилась на колени — так же, как вчера. Коля смотрел, затаив дыхание, чувствуя, как член упирается в штаны, как пульсирует в такт сердцу.
Штайнер взял её за затылок, направил её лицо к своему паху. Она открыла рот — медленно, покорно — и приняла его. Коля видел, как движется голова матери, как её руки лежат на его коленях, сжатые в кулаки. Слышал влажные звуки, дыхание Штайнера, которое становилось всё чаще.
Коля смотрел, не в силах оторваться. Член горел, требовал разрядки. Он расстегнул штаны, сжал себя в кулаке, начал двигать рукой — быстро, грубо, глядя, как мать берёт в рот немецкий член, как её голова двигается в ритме, который задаёт Штайнер. И в голове пульсировало: это неправильно, это грязно, это мать, но тело не слушалось — оно хотело, требовало, и Коля кончил, закусив губу до крови, чтобы не застонать.
Внутри дома Штайнер замер, выгнулся, и Коля увидел, как дёрнулся его кадык. Немец кончил матери в рот, прижимая её голову к себе. Она не сопротивлялась. Просто ждала, пока он отпустит.
Штайнер откинулся на стул, довольно выдохнул. Погладил её по голове, как собаку.
— Gut. Ты учишься. Завтра будет лучше.
Елена поднялась, вытерла губы тыльной стороной ладони. Лицо у неё было белое, глаза пустые. Она повернулась и пошла к печи — мыть посуду, будто ничего не случилось.
Штайнер застегнул штаны, встал, потянулся.
— Я пойду к капитану. Дела. Вернусь к вечеру. — Он подошёл к ней сзади, обнял за талию, поцеловал в шею. — Жди.
Она кивнула, не оборачиваясь.
Он вышел, насвистывая ту же мелодию, что вчера. Коля отполз от окна, дрожащими руками заправил член обратно в штаны. На ладони осталась липкая влага. Он вытер её о траву, но чувство грязи не уходило — прилипло к коже, как вчерашняя ночь, как всё, что он видел.
Он сидел под окном, сжимая колени руками, и смотрел, как по небу плывут облака. Августовское небо было высоким, синим, мирным — будто войны не было. Будто вчерашнего не было. Будто он не сидел под окном собственного дома, дрожа от возбуждения, пока немец трахал его мать.
Где-то за домами заговорили по-немецки — два голоса, гортанные, уверенные. Штайнер и Вернер встретились у штабной машины. Коля приподнял голову, выглянул
Третий мужчина. Евгений