— Die kleine Hure hat gelernt, — сказал Штайнер, смеясь. — Sie hat geschluckt.
— Meine auch, — ответил Вернер. — Aber die Tochter... die Tochter wird schwieriger.
— Lass mir die Mutter, du kriegst die Tochter.
Оба засмеялись. Вернер хлопнул Штайнера по плечу, и они разошлись — один к машине, другой обратно к дому Татьяны.
Коля смотрел на дом Татьяны. В окне мелькнул силуэт — Варя. Она стояла у окна, глядя на улицу, и в руке у неё было что-то — нож? Нет, просто полотенце. Она сжимала его так, будто это была единственная вещь, которая держала её на земле.
Коля хотел подойти к ней. Сказать что-то. Но что он мог сказать? «Я видел, как немец трахал твою мать. Я тоже трахал свою»? Нет. Он просто сидел в пыли, под окном, и смотрел, как солнце поднимается всё выше, как день становится жарче, как мир вокруг медленно сгорает в августовском зное.
Из дома вышла мать. Она несла ведро с золой, высыпала в яму у забора. Увидела его, сидящего на земле, остановилась.
— Коль, иди в дом. Надо обедать.
Он поднялся. Подошёл к ней. Хотел обнять, но она отстранилась — мягко, но твёрдо.
— Не надо. Я в порядке.
— Мам...
— Я сказала, в порядке. — Голос дрогнул, но она взяла себя в руки. — Иди. Ешь. Нам нужно силы.
Она пошла в дом, не оглядываясь. Коля стоял во дворе, глядя ей вслед, и чувствовал, как внутри что-то ломается — не с треском, а тихо, как сухая ветка под ногой. Он знал, что это только начало. Что будет ещё. Что он будет смотреть снова. И снова. И каждый раз будет ненавидеть себя — но не сможет оторваться.
За забором заржала лошадь. Где-то заиграла немецкая гармошка — весёлая, разухабистая мелодия, чуждая этой пыльной улице, этому августу, этой войне. Коля вошёл в дом, сел за стол, взял ложку. Каша остыла, но он ел, не чувствуя вкуса, глядя в одну точку на стене, где вчера висела икона — мать убрала её, когда пришли немцы.
Теперь на стене остался только светлый квадрат. Пустота. Как у него внутри.
Коля сидел за столом, глядя на пустой квадрат на стене. Ложка выпала из рук, звякнула о краешек миски. Он не слышал. В ушах всё ещё стоял влажный звук — тот, с которым мать брала в рот немецкий член.
За окном заговорили снова. Штайнер вернулся — быстрый, лёгкий, насвистывающий. Коля вскинул голову, увидел, как немец подходит к крыльцу, и тело само рвануло к окну — спрятаться за занавеской, смотреть, снова смотреть, проклиная себя за это желание.
— Фрау Елена! — крикнул Штайнер с порога. Голос у него был высокий, почти весёлый. — Я принёс тебе подарок.
Мать вышла из кухни, вытирая руки о передник. Лицо белое, губы сжаты в нитку. Она остановилась в двух шагах от него, не подходя ближе.
— Что ты принёс?
— Вот. — Штайнер вытащил из кармана платок — белый, шёлковый, с вышитыми цветами. Протянул ей. — Это от моей мамы. Она хотела, чтобы я отдал его хорошей женщине. Ты — хорошая женщина, да?
Елена не взяла платок. Стояла, глядя на него, и Коля видел, как дрожит её подбородок.
— Я не могу...
— Можешь. — Штайнер шагнул вперёд, сам сунул платок ей в руку, сжал её пальцы вокруг ткани. — Ты можешь всё, что я скажу. Поняла?
Она кивнула. Медленно, как кукла.
— Gut. — Он отпустил её руку, огляделся. — Где твой сын?
Секрет. Глава 2