горле. Он отступил от окна, но дверь уже открылась, и мать вошла — с платком в руке, с пустыми глазами.
— Выйди, Коль. Он зовёт.
— Мам...
— Выйди, я сказала.
Он вышел. Штайнер сидел на лавке у стола, развалившись, расстегнув воротник. Перед ним стояла бутылка — самогон, наверное, отнял у кого-то — и две стопки.
— Садись, мальчик. — Штайнер указал на лавку напротив. — Выпей с нами.
Коля сел. Руки дрожали, он спрятал их под стол, сжал в кулаки. Рядом села мать — близко, плечо к плечу, будто защищая. Но она сама дрожала.
Штайнер разлил самогон. Сдвинул одну стопку к Елене, другую к Коле. Третью взял сам.
— За мир. — Он усмехнулся, поднял стопку. — За новый порядок.
Мать не пила. Смотрела в стопку, как в пропасть. Коля тоже не тронул.
— Пейте, — сказал Штайнер, и голос его стал твёрже. — Я сказал — пейте.
Елена поднесла стопку к губам, глотнула, закашлялась. Коля сделал то же самое — самогон обжёг горло, ударил в нос, разлился теплом в груди. Штайнер кивнул, довольно.
— Gut. Теперь слушай, мальчик. Твоя мать — красивая женщина. Очень красивая. — Он смотрел на Елену в упор, и взгляд его был маслянистым, липким. — Я буду заботиться о ней. Пока я здесь, её никто не тронет. Кроме меня. Ты понимаешь?
Коля молчал. Кулаки под столом сжались до белизны костяшек.
— Я спросил: ты понимаешь?
— Понимаю, — выдавил Коля.
— Gut. — Штайнер откинулся на спинку лавки, допил самогон, крякнул. — А теперь иди в свою комнату и сиди там, пока я не скажу выйти. Нам с матерью нужно... поговорить.
Коля встал. Ноги не слушались, ватные. Он посмотрел на мать — она сидела, не шевелясь, глядя в одну точку на столе. Платок лежал перед ней, белый, с вышитыми цветами — как саван.
— Иди, — сказала она тихо. — Иди, сынок.
Коля ушёл в свою комнату. Дверь закрылась не плотно — щель осталась, пальца в два. Он прильнул к ней глазом, как вчера, как сегодня утром, как будет, наверное, каждый день, пока немцы здесь.
Штайнер подождал, пока за Колиной дверью стихнет, и повернулся к Елене. Встал, подошёл к ней сзади, положил руки ей на плечи. Она замерла.
— Ты напряжена, фрау. Расслабься.
Он начал массировать ей плечи — медленно, сильно, большими пальцами вдавливаясь в мышцы. Елена сидела неподвижно, только голова чуть опустилась, когда он надавил на шею.
— Так лучше?
Она не ответила.
— Молчание — знак согласия. — Он усмехнулся и скользнул руками вниз, по её груди, сжимая сквозь ткань платья. Елена перехватила его руки, но он стряхнул их, как мух.
— Не трогай меня, — сказала она тихо, но твёрдо.
— Я уже тронул. — Он наклонился, поцеловал её в шею, провёл языком по позвонкам. — И буду трогать ещё. Сколько захочу.
Она закрыла глаза. Руки её лежали на столе, белые, сжатые в кулаки, и Коля видел, как дрожат тонкие пальцы.
Штайнер расстегнул верхние пуговицы её платья, стянул ткань с плеча. Поцеловал ключицу, спустился ниже, к ложбинке груди. Елена сидела как каменная — не двигалась, не дышала.
— Ложись на стол, — сказал он. — Лицом вниз.
Она медленно, будто во сне, встала, оперлась руками о столешницу, наклонилась вперёд. Платье натянулось на бёдрах, обрисовав округлость. Штайнер задрал подол, оголив её ноги до середины бедра, провёл ладонью по её ягодицам, сжал, раздвинул.
— Красиво, — сказал он. — Очень красиво.
Он расстегнул штаны. Член выскочил наружу — твёрдый, влажный, с блестящей головкой. Штайнер провёл им по её бедру, оставляя влажный след, потом приставил к промежности
переломный уикенд полное изданние