Щель в заборе была на том же месте. Он прильнул к ней глазом, затаил дыхание.
В горнице горела керосиновая лампа. Татьяна сидела за столом, перед ней стояла кружка, пустая. Варя стояла у печки, скрестив руки на груди, и смотрела на мать — взгляд колючий, злой, как у загнанного зверька.
Вернер стоял у окна, спиной к ним, курил. В руке у него была стопка. Он не спеша повернулся, посмотрел на Татьяну — и Коля увидел, как у неё дрогнули плечи.
— Я сказал, что приду вечером, — сказал Вернер по-русски, с тяжёлым акцентом. — Я пришёл.
Татьяна молчала. Варя шагнула вперёд, открыла рот, но Татьяна подняла руку, останавливая её.
— Варя, иди в свою комнату, — сказала она тихо.
— Мама...
— Иди. — Голос дрогнул, но она взяла себя в руки. — Это не для твоих глаз.
Варя закусила губу. Посмотрела на Вернера — с такой ненавистью, что Коля почувствовал её даже через щель в заборе. Потом развернулась и ушла в свою комнату. Дверь хлопнула.
Вернер усмехнулся. Подошёл к столу, сел напротив Татьяны, налил себе из бутылки. Подвинул стопку к ней.
— Пей, — сказал он.
Она взяла стопку, выпила, не глядя на него. Поставила на стол, вытерла губы тыльной стороной ладони.
— Зачем ты пришёл? — спросила она. — Ты уже получил, что хотел.
— Нет, — сказал Вернер. — Я получил только часть. Сегодня я хочу всё.
Она подняла на него глаза. В них был страх, но был и вызов — остаток той весёлой, задорной Татьяны, которая ещё жила где-то внутри.
— Что ты хочешь? — спросила она.
— Чтобы ты сняла платье, — сказал он. — И легла на стол. Как твоя соседка сегодня.
Коля вздрогнул. Он знал. Вернер знал про Штайнера и Елену.
Татьяна побледнела. Руки её, лежавшие на столе, сжались в кулаки. Она смотрела на Вернера, и в глазах у неё что-то ломалось — медленно, со звоном, как стекло под сапогом.
— Ты обещал, что Варю не тронешь, — сказала она.
— Я обещал, — кивнул Вернер. — И не трону. Если ты будешь послушной.
Она встала. Медленно, будто поднималась из-под воды. Руки дрожали, но она справилась с собой, потянула лямку платья, спустила её с плеча. Потом другую. Ткань скользнула вниз, открывая грудь — большую, белую, с тёмными сосками, которые съёжились от вечерней прохлады.
Коля сглотнул. Член у него встал — предательски, постыдно, как тогда, за дверью. Он ненавидел себя за это, но не мог оторвать глаз.
Татьяна стояла перед Вернером, голая до пояса, и смотрела на него — не отводя взгляда, не закрываясь. Гордая, даже в этом унижении.
— Иди сюда, — сказал Вернер.
Она подошла. Он протянул руку, взял её за грудь — сжал, будто пробуя на вес. Провёл большим пальцем по соску, надавил. Татьяна вздохнула, но не отшатнулась.
— Хорошо, — сказал он. — Очень хорошо.
Он наклонился, взял сосок в рот, стал сосать — медленно, со вкусом. Татьяна стояла неподвижно, глядя поверх его головы в потолок, и Коля видел, как дрожат её ресницы, как она стискивает зубы, чтобы не заплакать.
Вернер сосал долго, переключился на вторую грудь, потом отстранился, посмотрел на неё снизу вверх.
— Раздевайся, — сказал он. — Всё.
Она расстегнула юбку, и та упала на пол лужей серой ткани. Сняла бельё — медленно, не глядя. Осталась голая — высокая, статная, с красивым телом, которое война ещё не успела изуродовать.
Вернер встал, обошёл её кругом. Провёл ладонью по спине, по ягодицам, сжал их, раздвинул. Татьяна стояла, не шевелясь, смотрела перед собой в пустоту.
Я подумаю об этом завтра