— Guten Morgen, Jungchen, — сказал он, улыбаясь. — Мама дома?
Коля сглотнул. Немец смотрел на него сверху вниз, щурясь от солнца. Ромашка в его пальцах качалась.
— Д-дома, — выдавил Коля.
— Schn. — Штайнер хлопнул его по плечу — легко, почти дружески. — Иди-ка погуляй, Jungchen. Взрослые разговаривать будут.
Он пошёл к крыльцу, не оборачиваясь. Коля смотрел, как он поднимается по скрипучим ступеням, как открывает дверь без стука, как исчезает внутри.
Дверь закрылась.
Коля стоял посреди двора, сжимая кулаки. В ушах стучала кровь. Из дома донеслись голоса — материн, ровный, и немецкий, весёлый. Потом смех Штайнера. Потом тишина.
Он подошёл к стене. Прижался ухом к тёплому дереву. Слышно было плохо — только глухие звуки, шаги, скрип половиц. Он обогнул дом, туда, где щель между ставнями в материной комнате — маленькая, в палец толщиной, но если прижаться щекой, видно почти всё.
Щель была на месте. Он прильнул, затаив дыхание.
Мать стояла у кровати — в тёмном платье, с белым платком в руках, который она комкала. Штайнер сидел на стуле, закинув ногу на ногу, и крутил ромашку. Говорил что-то по-немецки — быстро, журчаще, как ручей. Мать молчала.
Штайнер замолчал, посмотрел на неё. Потом встал, подошёл, взял её за подбородок — она не отстранилась, только зажмурилась.
— Ты красивая, Елена, — сказал он по-русски, коверкая слова. — Я такой видеть мало. Мой русский плохо, но я сказать главное: ты моя теперь. Как дом, как кровать, как... — Он запнулся, подбирая слово. — Как женщина.
Она молчала. Платок в её руках побелел от напряжения.
— Ты муж умер, — продолжал Штайнер. — Я знать. Мне жаль. Но война есть война. Я не злой, Елена. Я хороший. Ты делать, что я сказать — и всё хорошо. Сын цел. Ты цел. Дом цел. — Он улыбнулся, погладил её по щеке. — Я не кусаться. Ну... почти.
Он засмеялся собственной шутке. Мать не улыбнулась.
— Раздевайся, — сказал он уже серьёзно. — Я ждать устал.
Коля смотрел сквозь щель, не дыша. Мать медленно, трясущимися руками, расстегнула платье. Оно упало к ногам, открыв худые плечи, ключицы, белую сорочку до колен. Штайнер смотрел, не отрываясь. Он не торопился.
— Дальше, — сказал он тихо.
Сорочка поползла вниз. Мать стояла перед ним в нижней юбке, сжав руки на груди, прячась. Штайнер покачал головой.
— Нет, нет. Всё. Я хочу видеть всё.
Она закрыла глаза. Юбка упала на пол.
Она стояла голая — худая, с острыми бёдрами, с тёмным треугольником волос между ног, с маленькой грудью, которая когда-то кормила его, Колю, и теперь обвисла, бледная, с тёмными сосками. Она стояла и дрожала, и не открывала глаз.
Штайнер обошёл её вокруг. Медленно. Разглядывая. Коля идел, как его взгляд скользит по её спине, по ягодицам, по ногам. Как он останавливается, разглядывает, оценивает.
— Schne Frau, — сказал он тихо. — Красивая женщина. Муж дурак, что умер. Я бы не ушёл от такой.
Он встал позади неё. Провёл рукой по её спине — от шеи до поясницы. Она вздрогнула, подалась вперёд, но он удержал её за плечо.
— Тише. Не бойся. Я же сказал — я хороший.
Он прижался к ней сзади, обхватил её за талию, уткнулся лицом в шею. Она стояла неподвижно, глядя перед собой пустыми глазами. А он дышал, гладил её бёдра, сжимал грудь — медленно, смакуя.
— Сын твой смотрит, — вдруг сказал он, не повышая голоса.
Коля замер. Сердце пропустило удар.
— За ставнем. Щель. Я ещё утром заметил. — Штайнер не оборачивался, продолжая гладить мать. — Пусть смотрит. Мальчику полезно знать, как с женщиной обращаются.
Вечер в маленьком городе