Она легла. Щекой на столешницу, руки вытянула вдоль головы. Позвоночник выступал под тонкой кожей, рёбра двигались от частого дыхания.
Вернер расстегнул ремень. Штаны упали. Он провёл рукой по члену — тот уже стоял, твёрдый, блестящий от смазки. Подошёл к ней сзади, взял её за бёдра, приподнял.
— Будешь молчать, — сказал он. — Или я позову твою дочь. Пусть смотрит.
Татьяна зажмурилась. Кулаки сжались, побелели костяшки.
Он вошёл — сразу, глубоко, без подготовки. Она вскрикнула, но закусила губу, заглушая звук. Вернер начал двигаться — ритмично, размеренно, будто делал гимнастику. Стол скрипел под ними, лампа качалась, тени плясали по стенам.
Коля смотрел, не отрываясь. Видел, как тело Татьяны вздрагивает от каждого толчка, как её пальцы скребут по столу, как Вернер наклоняется, кусает её за плечо, шепчет что-то по-немецки — грязное, судя по тону.
— Sag es, — прошептал он ей в ухо. — Скажи, что ты моя шлюха.
Она молчала. Стиснула зубы так, что желваки заходили.
— Скажи, — повторил он, ускоряясь. — Или я войду в неё. В твою дочь. Прямо сейчас.
Она всхлипнула. Слёзы потекли по щекам, капали на столешницу, смешиваясь с разлитым самогоном.
— Я твоя шлюха, — сказала она. Голос сел, хрипел. — Я твоя шлюха, господин капитан.
— Громче, — сказал он.
— Я твоя шлюха! — крикнула она — и разрыдалась в голос.
Вернер кончил через несколько толчков — глубоко, с хриплым стоном. Замер на ней, тяжёлый, потный, дыша в затылок. Потом вышел, поправил штаны, застегнул ремень.
Татьяна лежала на столе, голая, дрожащая, лицом в столешницу. Плакала — навзрыд, не сдерживаясь, и плечи её ходили ходуном.
Вернер надел китель, подошёл к ней, провёл рукой по её волосам — почти нежно.
— Хорошая баба, — сказал он. — Завтра вечером — опять. И не забудь — молоко к ужину.
Он вышел. Дверь хлопнула.
Коля стоял у забора, прижавшись лбом к доскам, и дышал — часто, рвано, как после бега. Член у него стоял, и он ненавидел себя за это. Ненавидел Вернера. Ненавидел войну. Ненавидел себя за то, что подглядывал, за то, что не мог остановиться, за то, что возбуждался от чужого унижения.
Он спустил штаны, сжал член в кулаке — и начал дрочить, глядя на окна Татьяниного дома, где всё ещё горел свет. В голове крутились картинки: мать на столе, Татьяна на столе, Варя в окне, пустыми глазами смотрит в темноту. Он сжимал член, водил кулаком всё быстрее, кусая губу, чтобы не застонать.
— Коля, — раздалось сзади.
Он подскочил, отдёрнул руки, обернулся.
В темноте стояла Варя. В перешитой отцовской рубашке, с короткими волосами, торчащими в разные стороны. Смотрела на него — и в глазах у неё не было удивления. Только усталость. И презрение.
— Ты... — начал он. — Ты как...
— Я вылезла в окно, — сказала она. — Увидела тебя у забора. И поняла — ты опять подглядываешь.
Он открыл рот, но слова застряли. Штаны были расстёгнуты, член торчал наружу — мокрый, красный. Она смотрела на него — и не отворачивалась.
— Нравится смотреть? — спросила она тихо. — Нравится, как они с матерью?
— Варя... — прошептал он. — Я не...
— Не ври, — оборвала она. — Я видела, как ты дрочишь. В щель. Думаешь, я не знаю? Думаешь, я слепая?
Он молчал. Стыд жег щёки, шею, грудь — казалось, вся кожа горит.
— Ты как все мужики, — сказала она, и голос её дрогнул. — Только смотришь. А мы — терпим.
Она повернулась и пошла обратно к дому — босиком по пыльной траве, худая, остроносая, с мальчишескими плечами.
Молодожёны. Часть 1. Подарок на свадьбу