— Завтра он опять придёт. И послезавтра. И каждый день. И ты будешь стоять у забора и смотреть. Потому что ты трус.
Она ушла. Скрылась в темноте, за углом дома. Через минуту хлопнуло окно — она влезла обратно.
Коля стоял один посреди улицы. Штаны расстёгнуты, член уже опал, висел мокрой тряпкой. Он смотрел на тёмные окна домов, в которых спали чужие солдаты. Слушал тишину, в которой всё ещё звучали голоса — немецкие, грубые, чужие.
Он поднял штаны, застегнул пуговицу. Вытер пот со лба. Во рту было горько — от самогона, от слёз, от злобы.
«Трус», — сказала она.
Он знал, что она права.
Пошёл домой. В тёмной горнице горела свеча. Мать сидела за столом — одетая, причёсанная, с белым платком в руках. Перед ней стояла стопка, полная.
— Садись, — сказала она не оборачиваясь.
Он сел напротив. Свеча коптила, тени плясали по её лицу.
— Ты ходил туда, — сказала она. Не вопрос — утверждение.
Он кивнул.
— Видел?
— Да, — прошептал он.
Она взяла стопку, выпила до дна. Поставила, вытерла губы. Посмотрела на него — и в глазах у неё была та же пустота, что у Вари.
— Завтра, — сказала она. — Штайнер сказал, завтра.
— Я знаю.
— Я не хочу, чтобы ты смотрел, — сказала она. — Но если будешь... не мешай.
Он закрыл глаза. Кивнул.
Она встала, погладила его по голове — как в детстве, когда он боялся грома. Потом ушла в комнату, закрыла дверь.
Коля остался один. Сидел за столом, глядя на догорающую свечу, на оплывший воск, на муху, ползущую по кромке стопки.
Завтра. Немцы вернутся. И он будет стоять у забора. Или у щели. И смотреть, как его мать и соседка превращаются в чужих женщин, которых берут силой.
И дрочить в кулак, ненавидя себя за это.
Свеча догорела, погасла. В комнате стало темно.
Коля сидел в темноте, сжимая край стола, и считал удары сердца. Снаружи, за окном, кто-то прошёл — сапоги, твёрдый шаг. Часовой.
«Трус», — эхом отозвалось в голове.
Он сжал кулаки. Но не двинулся с места.
Утро вползло в щели между ставнями тонкими лучами пыльного света. Коля не спал — сидел за столом, глядя на огарок свечи, на застывшую лужицу воска. В доме было тихо. Мать уже встала — слышно было, как она возится у печи, греет воду.
Он вышел во двор. Солнце только поднималось, роса блестела на траве, пахло утренней сыростью и дымом. Со стороны соседнего дома доносились голоса — немецкая речь, смех. Коля замер, прислушиваясь. Там, за забором, капитан Вернер уже наверняка завтракал. Или делал с Татьяной то, что делал вчера.
— Колька!
Он вздрогнул, обернулся. Варя стояла у калитки — в отцовской рубахе, подпоясанная верёвкой, с тёмными кругами под глазами. Она смотрела на него странно — не зло, не презрительно. Устало.
— Иди в дом, — сказала она. — Он уже идёт.
— Кто?
— Штайнер ваш. — Она сплюнула в пыль. — Идёт по улице. С цветочком. Как на свидание.
Коля оглянулся. В конце улицы показалась высокая фигура в серо-зелёной форме. Лейтенант Штайнер шёл неторопливо, в руке и правда был полевой цветок — ромашка, сорванная у дороги. Он крутил её в пальцах, насвистывая что-то весёлое.
Коля стоял, глядя на приближающегося Штайнера. Солнце слепило, пот катился по спине. Он хотел побежать в дом, предупредить, сказать, чтобы мать спряталась, бежала, что-то сделала — но ноги не двигались. Как вчера. Как всегда.
История рассказанная на перекуре.