ремень. Штаны упали. Он был уже твёрдый — член стоял, тёмный, с влажной головкой. Коля смотрел не отрываясь, чувствуя, как в паху разливается знакомый жар. Он ненавидел себя за это. Но не мог отвести взгляд.
— На колени, — сказал Штайнер.
Мать медленно опустилась на колени. Половица скрипнула. Она сидела на пятках, голая, худая, с опущенной головой, и ждала.
Штайнер подошёл ближе. Член упёрся ей в щеку. Она не отстранилась.
— Открой рот, — сказал он. — И смотри на меня.
Она подняла голову. Глаза у неё были сухие — ни слёз, ни страха. Только пустота. Она открыла рот.
Штайнер вошёл медленно — дюйм за дюймом, глядя ей в глаза. Она принимала его, не закрывая рта, не отворачиваясь. Слюна потекла по подбородку.
— Так, — выдохнул он. — Так. Хорошо. — Он положил руку ей на затылок, не надавливая. — Теперь двигайся. Как я учил вчера. Ты помнишь.
Она помнила. Она начала двигаться — медленно, неуклюже, но старательно. Он закрыл глаза, откинул голову.
— Ja... Ja... Schn...
Коля смотрел. Член у него уже встал — туго, больно, распирая штаны. Он прижимался к стене, вдавливаясь пахом в тёплое дерево, пытаясь унять дрожь. Но дрожь не проходила. Она нарастала, как жар, как лихорадка, как проклятие.
— Быстрее, — сказал Штайнер. — Глубже. Не бойся, я не сломаюсь.
Мать задвигалась быстрее. Голова ходила вперёд-назад, волосы растрепались, выбились из пучка. Он взял её за волосы — не больно, но крепко — и задал ритм.
— Так. Вот так. Gute Frau. Хорошая женщина.
Коля смотрел на член, исчезающий во рту матери, на её сжатые веки, на слюну, текущую по подбородку. Член у него пульсировал, молил о прикосновении. Он расстегнул штаны, вытащил его — влажный, набухший, с красной головкой. Сжал в кулаке, закусил губу, чтобы не застонать.
Штайнер кончил неожиданно — дёрнулся, выгнулся, зарычал по-звериному, прижимая голову матери к себе. Она захрипела, закашлялась, но он держал крепко, не отпускал, пока не затих.
Потом отпустил. Отступил на шаг. Член у него всё ещё стоял, влажный, блестящий. Мать сидела на коленях, кашляя, вытирая рот тыльной стороной ладони. Сплюнула на пол белую густую жидкость.
— Schlucken, — сказал Штайнер спокойно.
Она замерла. Подняла на него глаза.
— Глотать, — повторил он по-русски. — Всё. До капли. Ты же умная женщина, Елена. Ты понимать.
Она смотрела на него долгую секунду. Потом медленно, не сводя с него глаз, облизала губы. Проглотила. Сглотнула ещё раз, с усилием.
— Gut, — сказал он, улыбаясь. — Умница.
Он сел на стул, закинул ногу на ногу, достал папиросу. Закурил, глядя, как она поднимается с колен, как идёт к умывальнику, как набирает воды в ковш, полощет рот, сплёвывает в ведро. Она не смотрела в его сторону.
— Теперь иди, — сказал он. — Обед готовь. Я есть хочу. И сына покорми, а то он совсем худой.
Он усмехнулся, выпуская дым в потолок.
Мать надела платье, застегнулась, подобрала волосы. Вышла из комнаты, не глядя на окно, за которым прятался Коля.
Штайнер остался сидеть, курить, глядя в потолок. И Коля вдруг понял, что тот смотрит прямо на щель. Прямо на него. Не насмешливо. Не зло. Просто смотрит — спокойно, изучающе, как на мебель.
Коля отдёрнулся. Прижался спиной к стене, тяжело дыша. Штаны были расстёгнуты, член всё ещё торчал, мокрый от слюны и пота. Он смотрел на своё тело — на дрожащие руки, на вздымающуюся грудь, на этот дурацкий стояк, который не желал опадать, — и чувствовал, как к горлу подступает тошнота.
Из дома донёсся запах — мать грела вчерашние щи. Стучала ножом по доске, резала хлеб.
Я люблю свою жену