Только он, Коля, на заднем дворе, с мокрыми штанами и красными глазами, ненавидящий себя — но уже знающий: вечером он снова будет у щели. И завтра. И послезавтра. Потому что он трус.
Он застегнул штаны. Вытер лицо рукавом. И пошёл в дом — обедать, смотреть матери в глаза, делать вид, что ничего не случилось.
В сенях пахло щами и хлебом. Мать стояла у печи, помешивая чугунок. Сзади донёсся голос Штайнера — он вышел из комнаты, заправляя рубашку в брюки.
— Gut riecht, — сказал он, потянув носом. — Вкусно пахнет. Садитесь, Jungchen. Ешьте. Война подождёт.
Он сел за стол, похлопал по лавке рядом с собой. Коля сел. Мать поставила тарелки, налила щей. Сели втроём — немец, вдова и её сын, — и ели молча.
Штайнер отправил в рот ложку супа, прожевал, кивнул.
— Gut. Хорошая хозяйка, Елена. Дом чистый, суп горячий, сын воспитанный. — Он посмотрел на Колю. — И место у забора хорошее. Видно всё.
Коля поперхнулся, закашлялся.
— Кушай, кушай, — улыбнулся Штайнер. — Набирайся сил. Вечером я с твоей мамой разговаривать буду. А ты... — Он подмигнул. — Ты смотреть. Если хочешь.
Мать сидела, уставившись в тарелку. Ложка в её руке дрожала, но она не проронила ни слова.
Коля смотрел в миску с щами. Жир плавал оранжевыми кругами. Пахло мясом — немец принёс тушёнку, утром, пока они спали. Свою еду. За свою цену.
«Вечером, — подумал он. — Он сказал — вечером».
Ложка звякнула о край тарелки. Штайнер ел с аппетитом, хлебал, чавкал, довольно жмурился. Солнце пробивалось сквозь занавески, ложилось золотыми полосами на стол, на руки, на лица.
Коля смотрел, как тени ложатся на лицо матери — тени от ресниц, от усталости, от сдавившего её страха — и понимал, что никогда её не защитит.
Как вчера. Как сегодня. Как завтра.
Штайнер доел, отодвинул тарелку, вытер губы рукавом. Посмотрел на Колю, на мать, на часы на стене.
— У меня дела, — сказал он, поднимаясь. — Вечером вернусь. К ужину.
Он подошёл к Елене, наклонился, поцеловал её в макушку — по-свойски, по-хозяйски. Она не шевельнулась.
— Auf Wiedersehen, — сказал он и вышел, насвистывая.
Дверь хлопнула. В доме стало тихо. Мать сидела, глядя в пустую тарелку. Коля сидел напротив, чувствуя, как поднимается из живота тошнота — смесь похлёбки, страха и стыда.
— Он сказал — вечером, — прошептал он.
— Да, — сказала мать, не поднимая глаз. — Вечером.
Она встала, начала убирать посуду. Руки у неё тряслись, но движения были точными, привычными — два года вдовства, два года одиночества, два года тишины. Теперь тишину заполнил чужой говор, чужие шаги, чужая плоть.
Коля сидел, сжимая край стола, и смотрел, как она моет тарелки — худая, в тёмном платье, с белым платком на голове. Такая же, как всегда. И уже не та.
Вечером. Немец вернётся.
А он, Коля, будет стоять у щели и смотреть.
Потому что отвести взгляд уже не мог.
***
Капитан Вернер.
Солнце поднялось над крышами, пробиваясь сквозь щели в ставнях тонкими лезвиями света. Вернер проснулся первым — многолетняя привычка, вбитая еще в казармах под Мюнхеном. Он лежал на спине, чувствуя рядом тепло чужого тела, и втягивал носом запах дома: пыль, сухие травы, развешанные по углам, прокисшее молоко из кувшина на столе, и под всем этим — ее запах. Сладковатый, с горчинкой страха. Страх он чуял безошибочно, как гончая чует подранка.
Татьяна спала у самого края постели, отвернувшись к стене. Спина прямая, напряженная даже во сне. Позвоночник выпирал бугорками под тонкой тканью сорочки, которую он
Часы