отвёл глаза слишком поздно. Картинка уже отпечаталась в мозгу.
Массажист же, совершенно не замечая посетителя или не придавая ему значения, подошёл к стойке ресепшена и заговорил. Голос у него оказался низким, с характерным акцентом — мягким, южным, тягучим.
— Аида, слушай, — сказал он деловым тоном, без тени смущения. — Женщина хочет продлить ещё на полчаса. Скажи, там, график сдвинуть. Пока не принимаем никого, поняла? До восьми.
— Понял, Аслан, — кивнула администратор и потянулась к телефону.
Женщина хочет продлить. Женщина. Анна.
Дмитрий вцепился пальцами в чашку, так что побелели костяшки. Мысли заметались, как вспугнутые птицы. Она хочет ещё. Она просит добавки. Она там, с этими двумя гороподобными самцами, и ей настолько хорошо, что лишние тридцать минут стоят любых денег, любых сдвинутых графиков.
Аслан тем временем развернулся и, даже не взглянув в сторону Дмитрия, прошествовал обратно в коридор. Его спина под халатом была шириной с платяной шкаф, лопатки двигались, как поршни, и вся фигура источала физическую мощь, животную и несомненную. Дверь за ним закрылась с мягким хлопком.
В холле снова наступила тишина — тяжёлая, звенящая.
Дмитрий откинулся на спинку дивана и закрыл глаза. Кофе в чашке окончательно остыл. Сердце колотилось с утроенной силой. Во рту пересохло. В голове смешались образы: обнажённое тело Анны, блестящее от масла, руки этого Аслана, разминающие её бёдра, и второй, тот, что оставался в комнате, — какой он? такой же огромный? такой же мускулистый? — и её стоны, и этот колоссальный член, который он только что видел, и понимание, что всё это происходит в двадцати метрах от него, за одной-единственной дверью, которую ему нельзя открыть.
Прошло минут пять. Или десять. Или вечность. Время сломалось и потекло как патока.
И вдруг — звук.
На этот раз не тихий стон. Громче. Отчётливее. Сдавленный вскрик, переходящий в долгий, вибрирующий высокий звук, который уже ни с чем нельзя было спутать.
Дмитрий резко открыл глаза. Дыхание перехватило. Аида на ресепшене подняла голову, но тут же опустила — то ли ей было всё равно, то ли она привыкла к таким звукам.
Он замер, обратившись в один сплошной комок нервов. Потому что этот крик — теперь, когда он слышал его так ясно, так близко — этот крик был до ужаса, до дрожи похож на голос его жены.
Оргазм. Анна кричала в оргазме.
Эта мысль ударила его, как пощёчина. Он вцепился пальцами в край дивана, заставляя себя не вскочить. Не вломиться туда. Не закричать. Ревность — острая, как осколок стекла, — полоснула по горлу. Но вместе с ней пришло и другое — то самое, стыдное, от чего он пытался отмахнуться последние два дня. Жгучее, болезненное возбуждение. Член в брюках заныл, требуя внимания.
Она там. Она кончает. От их рук.
Прошло ещё десять минут. Тишина. Мягкая, вязкая. Дверь открылась.
На этот раз из коридора вышла Анна.
Дмитрий поднял глаза и на мгновение замер, забыв обо всех своих терзаниях. Она была... сияющей. Другого слова он не находил. Лицо, которое утром ещё хранило следы усталости, теперь светилось изнутри. Щёки розовые, разгорячённые, на лбу — лёгкая испарина. Волосы, старательно завитые утром, растрепались, превратившись в небрежные, влажные от масла и пота пряди, спадающие на плечи. Макияж немного смазался — тушь чуть осыпалась под нижними ресницами, помада стёрлась, и губы теперь были припухшими, ярко-розовыми, как после долгих поцелуев.
Но главными были глаза. Они сияли влажным, глубоким блеском — так смотрят женщины после хорошего секса: расслабленно, довольно, чуть сонно.
— Дима? — она заметила его и расплылась в улыбке. — Ты приехал всё-таки! Как работа?
Соседи.