на ноги. Колени слегка подрагивали. — Управился быстро. Как... как ты?
— Ох... — она выдохнула и потянулась всем телом, словно довольная кошка. — Это волшебство. Честное слово. Они так хорошо размяли спину, ты не представляешь. Вот здесь, — она дотронулась до лопатки, — этот проклятый узел, который мучил меня месяц, просто исчез. Растаял. И шея... — она покрутила головой, демонстрируя свободу движений. — Никакой боли. Чудеса.
— Рад слышать.
— Они настоящие профессионалы, Дима. Знаешь, мне кажется, нужно ходить раз в неделю. Если можно, конечно. Это дорого, но оно того стоит. Правда.
— Раз в неделю, — повторил он, словно пробуя слова на вкус.
— Ну да. С хорошим массажистом надо закреплять результат. Аслан — один из них, тот, что постарше, — у него просто золотые руки. Я серьёзно. Я таких мастеров ещё не встречала. Он говорит, у меня хроническое перенапряжение, и если я не буду разгружать мышцы регулярно, всё вернётся.
Дмитрий молчал. Он смотрел на жену и пытался совместить две реальности. Одну — где она только что, возможно, кричала в оргазме под руками двух мускулистых кавказцев. Вторую — где она стоит перед ним, счастливая и расслабленная, и с восторгом рассказывает про профессионального массажиста с золотыми руками. Эти реальности не совмещались. Они разъезжались, как две половины разбитой тарелки.
— Ты чего застыл? — Анна легко толкнула его в плечо. — Ревнуешь?
Это был шутливый вопрос — она даже улыбалась. Но Дмитрий вдруг понял, что не может ответить. Слова застряли в горле.
— Нет, — выдавил он наконец. — Просто подумал о работе. Поехали домой?
— Поехали. Я так хочу есть! И пить. И спать. И вообще, чувствую себя обновлённой.
Она взяла его под руку, прижалась плечом. От неё пахло маслами — что-то миндальное, с ноткой цитруса, — и ещё этим, другим, что не спутаешь ни с чем: запахом разгорячённого, удовлетворённого женского тела.
Они вышли в вечернюю прохладу. Анна до сих пор слегка покачивалась, словно после бокала хорошего вина, и улыбалась, запрокинув голову к первым загорающимся звёздам. Дмитрий, открывая ей дверцу машины, старался не думать о том, что именно — или кто именно — заставил её так улыбаться.
Но когда он сел за руль и повернул ключ зажигания, его руки дрожали. И от ревности. И от возбуждения. И от стыда за это возбуждение.
— Ты не против, если я запишусь ещё? — спросила Анна по дороге. — На следующей неделе. Раз в неделю, как они сказали.
— Я сам запишу тебя, — ответил он, не узнавая собственного голоса.
И это была правда. Он уже знал, что запишет. И приедет снова. И снова будет сидеть в этом холле, слушать эти звуки и сходить с ума от того, во что превращается его образцовая, счастливая семейная жизнь.
****
Домой они вернулись поздно. Город за окнами автомобиля плыл огнями, и Анна, откинувшись на пассажирском сиденье, молчала — но это было новое, незнакомое Дмитрию молчание. Раньше она молчала от усталости, сжавшись и будто уходя в себя. Теперь же она молчала, как молчит человек, которому не нужно заполнять тишину словами, потому что внутри и так всё хорошо. Она смотрела на проносящиеся мимо фонари, и уголки её губ были чуть приподняты — не улыбка, а её тень, застывшая на лице.
Дома она сбросила босоножки в коридоре и, не зажигая верхнего света, прошла в спальню. Дмитрий шёл следом, не зная, чего ожидать. Возбуждение, копившееся в холле «Эдема», никуда не делось — оно поселилось внизу живота горячим комком и требовало выхода. Он надеялся, глупо, по-мужски, что её расслабленность
некрасов часть 1.