Он знал каждую её чёрточку. Он знал, потому что уже три года, с пятнадцати лет, тайком рылся в её корзине с бельём. Трусики, которые она снимала после ночных смен — ещё тёплые, влажные, с тем лёгким, пьянящим запахом её возбуждения после долгого вечера в клубе среди пьяных мужиков, — были его самой большой святыней. Он прижимал их к лицу, глубоко вдыхал этот сладкий, мускусный аромат её киски и дрочил так яростно и отчаянно, что иногда казалось — сейчас кончит прямо на пол. Фантазии о ней преследовали его очень давно — с тех пор, как он впервые увидел, как она переодевается после работы. В них она всегда была сверху: медленно садилась на его твёрдый, пульсирующий член, обхватывая его своим горячим, мокрым теплом, и шептала ему на ухо низким, хриплым от страсти голосом: «Мой хороший мальчик... мама всё тебе даст. Всё, что ты так давно хочешь...»
Но однажды, всего неделю назад, через два дня после его дня рождения, всё изменилось. Ночью, когда он должен был уже крепко спать после праздничного ужина с тортом и тихими объятиями на кухне, Максим проснулся от тихих, приглушённых стонов, доносившихся из её комнаты. Дверь была приоткрыта — всего на пару сантиметров, но этого хватило, чтобы сердце заколотилось так, будто хотело вырваться из груди. Он тихо подкрался, ноги дрожали от смеси страха и внезапного, обжигающего возбуждения. И увидел: Елена стояла раком на своей кровати, её упругая попка высоко задрана, а какой-то незнакомый мужчина — крепкий, лет сорока, с руками, покрытыми татуировками, — грубо и глубоко входил в неё сзади. Его толстый член блестел от её соков, с влажным, громким шлепком вонзаясь в её тугую киску снова и снова. Елена кусала подушку, чтобы не кричать, но стоны всё равно вырывались — низкие, животные, полные такого дикого, отчаянного удовольствия, какого Максим никогда раньше не слышал. Её грудь второго размера раскачивалась в такт мощным толчкам, розовые соски твёрдые и набухшие, кожа покрыта испариной и красными следами от его ладоней. Мужчина шлёпал её по попке, сжимал бёдра, рычал что-то грязное, и она выгибалась ещё сильнее, подставляясь ему полностью, как будто изголодалась за годы одиночества. Максим стоял в тёмном коридоре, член стоял колом, пульсируя так сильно, что было больно, рука сама собой скользнула в трусы, и он дрочил в такт их движениям — быстро, яростно, кусая губу до крови, чтобы не застонать в унисон с ней. Ревность жгла его изнутри, как кислота, смешанная с невыносимым, запретным возбуждением — он видел, как мама, его мама, кончает, содрогаясь всем телом, как её киска судорожно сжимается вокруг чужого толстого члена, как она шепчет хрипло «да... глубже... ещё...». С того момента эти образы не отпускали его ни на секунду, только теперь они были не фантазией, а свежей, горячей реальностью, которую он видел своими глазами всего неделю назад. И от этого желание стало просто невыносимым — оно жгло его днём и ночью.
Сегодня был выпускной. И Елена решила прийти за ним не как «мама». Она пришла как женщина, которая устала прятать своё желание. После той ночи неделю назад — когда Максим увидел её в самой сокровенной, животной страсти с чужим мужчиной — в ней что-то сломалось и одновременно зажглось. Она больше не могла делать вид, что не замечает, как сын смотрит на неё. Не могла игнорировать то, как её собственное тело реагирует на его взгляды. Поэтому она выбрала это платье специально —
Не мы первые, не мы последние