Настя. Стояла на нижней ступени, босиком, в разорванной тунике, с огненным шаром на ладони. Глаза горели. Она выглядела так, будто готова была сжечь всю таверну дотла.
— Отпусти её, — повторила она. — Или я тебя поджарю.
Мужик, державший мать, засмеялся, но неуверенно. Шар на ладони Насти пульсировал, рос, становился ярче.
— Ты думаешь, твоя магия успеет? — спросил он, сжимая волосы матери. Она закусила губу, но не закричала.
— Не знаю, — ответила Настя. — Но третьего уровня огненный шар много кого поджарил. Хочешь проверить?
Тишина повисла в зале. Я поднялся, потирая ушибленную спину. Кинжал валялся в двух шагах — я подобрал его, не сводя глаз с мужика с татуировкой. Он всё ещё держался за плечо, но смотрел уже не на меня — на Настю.
— Ладно, — сказал он вдруг. — Валим. Но мы ещё встретимся, щенок. В данже. Завтра. И тогда посмотрим, как ты запоешь.
Он развернулся и вышел. Двое его приятелей отпустили мать, сплюнули на пол и потянулись за ним. Дверь захлопнулась. В зале повисла напряжённая тишина — а потом взорвалась гомоном. Кто-то захлопал. Трактирщик выскочил из-за стойки, размахивая тряпкой, и принялся бормотать про убытки и выбитые зубы.
Я подошёл к матери. Она стояла, прижимая руку к затылку, и дрожала. Я обнял её, прижал к себе. Она уткнулась лицом мне в плечо и заплакала — беззвучно, судорожно.
— Всё, — шептал я. — Всё. Ушли.
Настя опустила руку — шар погас. Она подошла к нам, обняла нас обоих, и мы стояли так посреди разгромленного зала — трое, сбившиеся в кучу, как звери после охоты.
— Давайте наверх, — сказала Настя тихо. — Здесь нельзя оставаться.
Я кивнул, взял мать за руку, и мы поднялись. В комнате было темно. За окном стемнело окончательно. Я зажёг свечу — тусклый огонёк осветил койку, смятое одеяло, Настины вещи, разбросанные по полу.
Мать села на кровать, закрыла лицо руками. Я сел рядом. Настя пристроилась с другой стороны, положила голову матери на плечо.
— Мне страшно, — прошептала мать. — Я боюсь выходить завтра. Боюсь, что они нас там... — Она не договорила.
— Не бойся, — сказал я. — Завтра я пойду первым. Никто вас не тронет. Пока я жив.
— Коля... — она подняла голову, посмотрела на меня. В глазах слёзы. — Ты не можешь защитить нас от всего.
— Могу, — ответил я жёстче, чем хотел. — И буду.
Настя погладила её по спине.
— Мы справимся, Алёна. Мы же команда.
Мать вытерла лицо, попыталась улыбнуться. Получилось криво.
Тишина повисла между нами. Свеча мерцала, отбрасывая тени на стены. Я чувствовал тепло их тел рядом — мать пахла потом и травами, Настя — дымом и чем-то сладким.
— Мам, — сказал я, сам не зная, зачем. — Настя.
Они обе подняли на меня глаза.
— Я хочу... — начал я. Горло пересохло. — Я хочу, чтобы вы знали. Я никому вас не отдам. Никогда. Вы мои.
Мать моргнула. В её глазах мелькнуло что-то — удивление? Испуг? Или теплота?
— Твои? — переспросила она шёпотом.
— Да, — ответил я. — Вы обе.
Настя усмехнулась, но в голосе дрожь:
— Команда, значит?
— Больше, — сказал я. — Семья.
Мать протянула руку, коснулась моего лица. Пальцы её были холодными.
— Коля... — прошептала она. — Ты знаешь, что это... неправильно?
— Знаю. — Я взял её руку, поцеловал ладонь. — Но мне плевать.
Настя подалась вперёд, поцеловала меня в щеку — быстро, почти
Час в Лас-Вегасе