она подалась назад, принимая его. Я вошёл медленно, чувствуя, как стенки сжимаются, как она стонет, уткнувшись лицом в простыню. Мать смотрела на нас, и её рука двигалась всё быстрее между ног.
Я начал двигаться — сначала медленно, потом быстрее. Настя всхлипывала, вцепившись пальцами в кровать. Я смотрел на мать, на её грудь, колышущуюся в такт дыханию, на её пальцы, погружённые в себя.
— Мам, — сказал я, не останавливаясь. — Иди сюда. Сядь на лицо Насте.
Мать замерла на секунду. Потом поднялась, подошла, встала над Настей, раздвинув ноги. Я видел, как Настя подняла голову, как её рот потянулся к влагалищу матери, как язык скользнул внутрь. Мать вскрикнула, схватилась за мои плечи, и я почувствовал, как она дрожит.
Я продолжал трахать Настю, глядя, как она лижет мать, как мать стонет, сжимая мои плечи. Трое. Одно тело. Одна пульсация.
— Я скоро кончу, — выдохнула Настя, и голос её был хриплым, сдавленным.
— Кончай, — приказал я. — Вместе с матерью.
Я ускорился, вколачиваясь в неё, чувствуя, как её мышцы сжимаются вокруг меня, как она кричит в промежность матери. Мать забилась, застонала — и я почувствовал, как её бёдра дрожат, как она кончает, обливая лицо Насти своей влагой.
Я выдернул член из Насти за секунду до собственного оргазма, направил его на её спину и кончил — белыми толчками, заливая её кожу. Она вскрикнула от неожиданности, дёрнулась, и я почти чувствовал, как её влагалище пульсирует от пустоты.
Мы рухнули все вместе — я на спину, мать рядом, Настя между нами. Дыхание было тяжёлым, воздух пах сексом и потом. Я смотрел в потолок, слушая, как стучат наши сердца.
— Я люблю вас, — прошептал я в темноту. — Обеих.
Мать повернулась ко мне, поцеловала в плечо. Настя прижалась к моему боку, её пальцы переплелись с моими.
— И мы тебя, — ответила мать. — Мой мальчик.
За окном уже не было заката. Только тьма — и обещание завтрашнего дня, полного крови и битвы. Но сейчас — сейчас мы были вместе. И это было всё, что имело значение.
*****
Свет режет глаза сквозь щель в ставнях — тонкий, белый, утренний. Я лежу на спине, и первое, что чувствую — тяжесть чужого тела. Настя — её голова у меня на плече, колено упёрлось в бедро, короткие волосы щекочут подбородок. Справа мать — её ладонь лежит у меня на груди, пальцы расслабленно согнуты, и я слышу её ровное дыхание. Тёплое. Близкое. Слишком.
Вчера было много чего. Воспоминания всплывают обрывками — крики, пот, её имя сорвавшееся с моих губ, Настя, выгибающаяся подо мной, мать, берущая меня в рот, а потом я провалился в темноту.
Я пытаюсь аккуратно вытянуть руку из-под Насти — она мычит что-то нечленораздельное и прижимается плотнее. Сопит. Чёрт. Мать вздыхает во сне и переворачивается на спину, обнажая шею и плечо — на ключице синеватый след от засоса. Мой, кажется. Или её собственный? Мы все немного потеряли счёт.
— Доброе утро, — шепчет мать, не открывая глаз. Голос хриплый, но в нём уже просыпается тёплая усмешка.
— Утро, — отвечаю я так же тихо. — Который час?
— Система показывает восемь. Мы проспали.
— У нас был тяжёлый вечер, — говорю я, и она фыркает, наконец открывая глаза. Голубые, лучистые, с поволокой сна. Она смотрит на меня — и я вижу в этом взгляде всё: вчерашнюю близость, нежность, но и что-то новое. Как будто она видит меня по-другому. Я тоже её вижу иначе.
Настя шевелится, поднимает голову, щурится. — Чего вы шепчетесь? У меня голова трещит.
Катин любовник