Настя поднимает голову, смотрит на меня с вызовом в карих глазах.
— А на что ты хочешь его потратить?
Я не отвечаю. Вместо этого я поворачиваюсь и целую мать в губы — жёстко, глубоко, языком проникая в её рот, чувствуя, как она выдыхает в меня, как её пальцы сжимают моё бедро. Я целую её так, как никогда не целовал раньше — не как сын, не как мальчик, а как мужчина, который берёт то, что принадлежит ему по праву.
Настя смотрит на нас, и я вижу в её глазах — возбуждение. Она не отводит взгляд. Она облизывает губы.
Я отрываюсь от матери, перевожу дыхание.
— Раздевайся, — говорю я Насте. — Оба. Я хочу вас видеть.
— Командир нашёлся, — усмехается Настя, но её руки уже тянутся к завязкам на платье.
Мать смотрит на меня с удивлением, но в её глазах — что-то тёмное, голодное. Она не спрашивает, она просто медленно стягивает рясу, открывая плечи, грудь, ключицы, которые блестят в свете костра. Я смотрю, как ткань падает на пепел, и чувствую, как член твердеет, упираясь в штаны.
— Ты хочешь нас здесь? — спрашивает мать, но в её голосе нет сомнения. Только вопрос, который она задаёт, чтобы услышать мой ответ.
— Да, — выдыхаю я. — Прямо здесь. На пепле этих тварей.
Настя стягивает платье через голову, и я вижу её тело — тонкое, острое, мальчишеское, но такое желанное, что у меня перехватывает дыхание. Маленькая грудь, острые соски, которые затвердели от воздуха — или от возбуждения. Она стоит передо мной в одних трусах, и я чувствую, как член пульсирует в такт сердцебиению.
Мать снимает трусы, не спеша, словно дразня меня. Я смотрю, как её пальцы тянут тонкую ткань вниз — и вот она стоит передо мной полностью обнажённая, высокая, стройная, с пышной грудью, которая тяжело колышется при каждом движении. Между ног — светло-русый треугольник, влажный и блестящий.
— Встань на колени, — говорю я, и удивляюсь, как спокойно это звучит.
Мать сначала колеблется, но потом медленно опускается на пепел, и он прилипает к её коленям. Настя стоит рядом, не зная, что делать. Я киваю ей:
— Ты тоже. Лицом к лицу.
Они встают на колени напротив друг друга, обнажённые, и я вижу, как мать смотрит на Настю — с тем же голодом, что и я. Медленно она протягивает руку и касается груди Насти, проводит большим пальцем по соску, и Настя вздрагивает, но не отстраняется.
— Ты такая красивая, — шепчет мать. — Я всегда хотела...
— Чего? — выдыхает Настя, глядя ей в глаза.
Мать не отвечает. Вместо этого она наклоняется и целует Настю. Нежно, почти робко, но когда Настя отвечает — поцелуй становится глубже, жарче. Я смотрю, как их языки сплетаются, как руки матери гладят плечи Насти, как её пальцы скользят по спине, замирая на ягодицах.
Член упирается в штаны, и я сбрасываю их, не в силах терпеть. Я оголяюсь, и они обе смотрят на меня — на мой стояк, влажный от смазки, пульсирующий в воздухе.
— Иди сюда, — говорит мать, протягивая руку.
Я подхожу и встаю перед ними. Мать берёт мой член в руку, проводит по нему пальцами, и я выдыхаю сквозь зубы. Она смотрит на меня снизу вверх — и в её глазах я вижу не мать, а женщину. Женщину, которая хочет меня.
— Ты хочешь, чтобы я отсосала тебе при ней?
Слова режут воздух, и я чувствую, как внутри закипает жар. Настя смотрит, её глаза прикованы к моему члену, к пальцам матери, обхватывающим
СТрОЙКА для молодого.