руки не дрожат. Странно. Должен бояться. Должен паниковать. Но внутри — только холодная, концентрированная злость.
Из-за угла доносится звук.
Я замираю.
Стон. Приглушённый. Женский.
Мой позвоночник деревенеет. Я узнаю этот голос — даже искажённый, даже сдавленный, даже полный слёз.
Настя.
Я срываюсь с места, не думая. Ноги несут сами, маска пульсирует жаром, мир сужается до одной точки — поворот, переулок, мглистая тьма между двумя каменными стенами.
Я вижу их.
Трое. В стальных доспехах, с гербами гильдии «Стальные псы» на наплечниках. Те же самые ублюдки, что насиловали нас в ту ночь — я узнаю широкоплечего с татуировкой дракона на шее, второго с лысой головой, третьего с кривым шрамом через губу.
Они стоят полукругом, прижав Настю к стене. Её платье разорвано, плечи обнажены, на лице — кровь и слёзы. Широкоплечий держит её за волосы, запрокинув голову. Лысый задирает юбку, оголяя бледные ноги в порезах и синяках. Третий расстёгивает штаны, ухмыляясь щербатым ртом.
— Дёргайся ещё, сука, — говорит широкоплечий, и его голос — мясницкий, сытый, пьяный властью. — Люблю, когда дёргаются.
Лысый засовывает руку ей между ног. Настя всхлипывает — звук рвётся из горла, мокрый, сломанный.
Время останавливается.
Я смотрю на её глаза. В них нет надежды. В них нет ничего — только пустота, в которую проваливаются люди, когда ломаются окончательно.
И что-то во мне ломается тоже.
Но по-другому.
Не кость — клетка.
Температура в груди падает ниже нуля. Ярость приходит не как огонь — как лёд. Чистый. Твёрдый. Совершенный.
Шаг сквозь тень.
Мир сжимается в точку, распрямляется — и я уже за спиной лысого. Он не успевает повернуться. Мой кинжал входит ему под лопатку — точно, глубоко, с хрустом ткани и плоти. Я тяну лезвие вверх, разрезая лёгкое, и он захлёбывается воздухом, которого больше не может вдохнуть.
— ЧТО ЗА—
Широкоплечий разворачивается, выпуская волосы Насти. Его рука тянется к мечу на поясе, но я уже не там.
Я везде.
Второй удар — по горлу лысого, добивающий. Кровь брызгает на стену горячим веером, и он оседает на колени, держась за шею, мыча что-то мокрое и бессмысленное.
Третий, со шрамом, уже достал свой — широкий палаш, светящийся голубым. Уровень? Двадцатый? Двадцать пятый? Мне плевать.
Я прыгаю вправо, уходя от первого замаха. Палаш врезается в стену, выбивая искры и каменную крошку. Я приседаю, разворачиваюсь, бью кинжалом по открытому запястью — там, где стальная перчатка не закрывает кожу.
— КТО ТЫ?! — орёт широкоплечий, замахиваясь мечом.
Я не отвечаю.
Я ухожу в перекат под его рукой, вскакиваю за спиной, всаживаю оба кинжала в подколенные сухожилия. Он орёт — животный, мокрый звук — и падает на колени. Меч со звоном катится по булыжникам.
Шрам, зажимая раненую руку, пытается бежать. Я не даю ему сделать трёх шагов — прыжок, удар в спину, кинжал входит между рёбрами с хрустом, который я слышу даже сквозь шум крови в ушах.
Он падает лицом в грязь и не встаёт.
Остаётся широкоплечий.
Я подхожу к нему. Он стоит на коленях, тяжело дыша, из ног хлещет кровь, заливая доспехи. Он поднимает голову, пытается разглядеть моё лицо сквозь маску.
— Ты... ты кто? — его голос дрожит. Впервые в нём не мясо, не власть — только животный страх.
Я наклоняюсь.
— Тот, кого ты не заметил, — шепчу я голосом, который идёт не из горла, а из маски. — И тот, кого ты не забудешь.
Кинжал входит ему под подбородок, вверх, в мозг.
Тело дёргается, застывает, падает вперёд.
Тишина.
Я стою над тремя трупами, тяжело дыша. Кровь на руках, на кинжалах, на маске.
Адреналин