В воздухе — запах смерти, горячего металла и опорожнившихся кишок.
И в этот момент перед глазами всплывает сообщение.
Маска плачущего убийцы: жертва принята.
Уровень довольства: 100%
Проклятие временно насыщено.
Маску можно снять. Проклятие неактивно до следующего кормления.
Следующее кормление: 6 дней 23 часа 59 минут.
Я подношу руки к лицу. Пальцы находят край маски — впервые. Я тяну, и она поддаётся, отлипая от кожи с влажным, чмокающим звуком. Холодный воздух касается лица, и я чувствую себя голым — уязвимым, живым.
Маска в моих руках — просто предмет. Белый пластик, половина плачет, половина улыбается, забрызганная кровью.
Поместить в инвентарь?
— Да, — шепчу я.
Маска исчезает, оставляя на пальцах только липкую влажность крови.
Я поворачиваюсь.
Настя сидит у стены, поджав колени к груди. Платье разорвано почти полностью, на плечах — синяки от пальцев, на губе — трещина, из которой сочится кровь. Она смотрит на меня пустыми глазами, и в них нет узнавания.
Я опускаюсь на колени перед ней. Медленно. Осторожно. Как перед раненым зверем.
— Настя... это я. Коля.
Она моргает. Один раз. Второй. В глазах появляется что-то — сначала недоверие, потом шок, потом — мокрый, рваный всхлип, который вырывается из груди вместе с именем.
— К-Коля?
— Я здесь, — говорю я, снимая куртку и накидывая ей на плечи. Ткань тёплая, пахнет кожей и потом. — Я здесь. Всё уже. Всё кончено.
Она сжимает мою руку — пальцы ледяные, дрожащие, впиваются в кожу до боли.
— Они... они нашли меня... когда я вышла... я хотела побыть одна... — слова рвутся, глотаются, тонут в слезах. — Я не хотела смотреть... на вас... на то, как ты... с ней...
— Тш-ш, — я притягиваю её к себе, обнимаю, чувствуя, как её тело дрожит мелкой, нервной дрожью. — Не надо. Не говори ничего. Давай просто... давай я отведу тебя к маме.
Она кивает в моё плечо — резко, судорожно. Я чувствую, как её слёзы прожигают рубашку на груди.
— Я... я не могу так идти... — шепчет она. — Все увидят...
Я оглядываю её — разорванное платье, спутанные волосы, грязь и слёзы на лице. Поднимаюсь, подхожу к трупу широкоплечего. Его плащ — тёмный, почти чёрный, с капюшоном — ещё не испачкан кровью. Я срываю его, стряхиваю пыль, возвращаюсь к Насте.
— Закутайся, — говорю я, накидывая плащ ей на плечи. — Капюшон на голову. Я прикрою.
Она послушно натягивает капюшон, пряча лицо в тени. Я помогаю ей подняться — ноги дрожат, она едва стоит. Я обнимаю её за талию, поддерживая, чувствуя, как тонкое тело висит на мне всем весом.
— Я... я не могу идти... — голос срывается.
— Не надо, — я подхватываю её на руки. Она лёгкая — почти невесомая, будто выпитая страхом и болью. Она кладёт голову мне на плечо, закрывает глаза, и я чувствую, как её пальцы впиваются в мою рубашку — ищут опору, ищут спасение.
Я несу её к выходу из переулка.
Трупы остаются позади. Через минуту кто-то найдёт их, поднимет тревогу. Но мне плевать.
Я вхожу в таверну «Золотой баран». Гул голосов стихает на секунду — несколько голов поворачиваются ко мне, оценивают, но видят только усталого парня с девушкой на руках, закутанной в плащ, и теряют интерес. Дешёвая драма. Ещё одна пьяная история.
Я поднимаюсь по лестнице. Дверь нашей комнаты приоткрыта — из щели сочится тёплый, жёлтый свет.
Я толкаю дверь.
Алёна сидит на кровати, сжавшись в комок, лицо бледное, глаза красные от слёз. Видно, что она не спала — всю ночь, всю эту вечность, пока меня не было.
Она вскидывает голову, видит меня, видит Настю у меня на руках — и
Мой первый опыт с Трансексуалом