она сжимает край подоконника, но не вмешивается. Она знает. Она сказала — Настя должна быть частью решения.
— Всё будет по-другому, — повторяю я, и в этот раз слова звучат как клятва.
Я наклоняюсь, и она поднимается навстречу. Наши губы встречаются — сначала осторожно, пробуя, спрашивая разрешения. Её губы сухие, в трещине на нижней, и я чувствую солоноватый привкус крови. Но она отвечает — жарко, отчаянно, хватает меня за воротник и тянет к себе, будто хочет раствориться во мне.
— Коля, — выдыхает она мне в губы, — трахни меня. Заставь меня забыть. Пожалуйста.
Слова обжигают — не пошлостью, а откровенностью. Я киваю, сбрасываю плащ с её плеч. Разорванное платье падает на пол, и она остаётся в одной рубашке — тонкой, мокрой от слёз и пота. Сквозь ткань проступают соски, твёрдые, ждущие.
Я целую её плечо — туда, где синяк. Провожу языком по тёмной отметине, чувствуя, как она вздрагивает. Она закусывает губу, чтобы не заплакать.
— Не надо, — шепчу я. — Если хочешь плакать — плачь. Я здесь. Я никуда не уйду.
Она всхлипывает, утыкается лицом мне в шею, и плачет — навзрыд, беззвучно, горячими слезами, которые капают мне на ключицу. Я держу её, глажу по коротким волосам, жду, пока волна стихнет.
— Я так устала, — шепчет она. — Я так устала бояться.
— Теперь не бойся. Я здесь.
Она поднимает голову, вытирает слёзы тыльной стороной ладони, и в её глазах — решимость. Она стягивает рубашку через голову, оставаясь обнажённой по пояс. Маленькая грудь, острые соски, бледная кожа в царапинах — следы от грязных ногтей тех ублюдков. Я вижу каждый след и запоминаю, что ещё жив один из «Стальных псов» — если найду, убью лично.
Но сейчас — только она.
Я опускаюсь на колени перед кроватью, провожу руками по её бёдрам, стягиваю жалкие остатки юбки. Она остаётся в мокрых трусах — тёмное пятно на светлой ткани выдаёт возбуждение, смешанное со страхом.
— Можно? — спрашиваю я, глядя ей в глаза.
Она кивает.
Я целую её живот — ниже пупка, чувствуя, как мышцы дрожат под губами. Она затаивает дыхание. Я веду носом вниз, вдыхая запах — терпкий, женский, перебитый металлическим привкусом крови. Пальцы зацепляют резинку трусов и тянут вниз. Она приподнимает бёдра, помогая, и влажная ткань сползает по ногам, оставляя белые полоски на коже.
Она открыта передо мной — бледные бёдра, тёмный треугольник волос, влажные складки, блестящие в тусклом свете комнаты. Я сглатываю, чувствуя, как член упирается в штаны, пульсируя в такт сердцу.
— Не смотри так, — шепчет она, краснея. — Я... я не красивая. У меня ничего нет—
— Заткнись, — говорю я, и в голосе — смесь нежности и рыка. — Ты самая красивая, потому что живая. Потому что ты здесь. Потому что ты — моя.
Она вздрагивает, и в её глазах — удивление. Слово «моя» повисает в воздухе, тяжёлое, как клятва.
Я наклоняюсь, целую внутреннюю сторону бедра. Кожа солёная, горячая. Она выдыхает, раздвигает ноги шире, приглашая. Я провожу языком выше — по нежной коже, пока не достигаю самой сердцевины. Первое касание — пробное, кончиком языка по складкам. Она всхлипывает и прогибается в спине.
— Коля... — голос хриплый, срывающийся.
Я облизываю её всю — каждую складочку, собирая влагу, чувствуя, как она дрожит подо мной. Она пахнет желанием и потом, и я утыкаюсь лицом, вдыхаю этот запах, как наркотик. Язык находит клитор — маленький, твёрдый, спрятанный под капюшоном. Я обвожу его кругами, и она вскрикивает — коротко, испуганно, будто не ожидала собственного голоса.
Ах какой друг..!