— Коля? — голос срывается. — Что... что случилось? Где ты был? Где—
Она подскакивает, подбегает, видит лицо Насти под капюшоном — и всё понимает без слов.
— Настенька... — шепчет Алёна, и в голосе — материнская боль, острая, настоящая. — Господи, Настя...
— Её нашли Стальные, — говорю я, опуская Настю на кровать. — В переулке. Трое.
Алёна бледнеет ещё сильнее. Она опускается рядом, протягивает руку, касается щеки Насти — той, что не в синяках.
— Я... я убью их... — шепчет она, и в голосе — сталь, которой я никогда не слышал раньше. — Я найду их и—
— Уже, — перебиваю я. — Я убил их. Всех троих.
Алёна замирает. Смотрит на меня. В её глазах — смесь шока, гордости и ужаса.
— Что? Коля, как... у тебя же нет уровня... ты не мог—
Я сажусь на корточки, прямо на пол, и смотрю ей в глаза.
— Я нашёл наставника. Прошёл данж. Получил артефакт, — я выдыхаю, собирая мысли в слова. — Маска плачущего убийцы. Она даёт силу. Много силы. Но цена... цена — каждые семь дней я должен приносить жертву. Убивать игрока. Или маска заберёт меня.
Тишина.
Алёна смотрит на меня. Настя, сквозь слёзы, тоже.
— Ты... — Алёна облизывает губы, голос дрожит. — Ты стал убийцей? Настоящим?
— Я стал тем, кто может вас защитить, — отвечаю я. — Сегодня я убил троих, потому что они тронули Настю. И я убью любого, кто тронет её — или тебя. Я не дам вас в обиду. Никогда. Больше.
Я встаю, подхожу к окну, смотрю на спящий город.
— У меня есть навыки. Скрытность. Умение перемещаться в тени. Кинжалы, которые режут сталь. И шесть дней, чтобы найти следующую жертву, — я поворачиваюсь к ним. — Я не знаю, сколько это продлится. Не знаю, во что я превращусь. Но одно знаю точно: вы со мной. И я не позволю этому миру сломать нас.
Алёна молчит долгую минуту. Потом встаёт, подходит ко мне, кладёт руки на плечи. В её глазах — слёзы, но не слабости. Стали.
— Мы с тобой, — говорит она. — Что бы ни было. Мы — семья.
И в этом слове — «семья» — больше силы, чем во всех проклятых артефактах этого мира.
Сзади — шорох. Настя приподнимается на кровати, кутаясь в плащ, и смотрит на меня. В её глазах — боль. Но за ней — что-то другое. Узнавание? Благодарность?
Я сажусь рядом, беру её руку. Холодную. Хрупкую. Живую.
— Всё будет по-другому, — говорю я, сжимая её пальцы.
Настя сжимает мои пальцы в ответ — слабо, но с такой отчаянной силой, будто боится, что я исчезну. Её карие глаза блестят от слёз, но в них уже не только боль — там что-то тёплое, живое, что пробивается сквозь пепел этого дня.
— Коля... — шепчет она, и голос ломается на середине. — Ты... ты пришёл. Ты меня спас. Никто никогда... никогда меня не защищал. А ты пришёл.
Она отпускает мою руку, садится на кровати, кутаясь в плащ. Разорванное платье висит лохмотьями, на плече — синяк в форме пальцев, на губе — запёкшаяся кровь. Но она смотрит на меня так, будто я — единственное, что осталось в этом мире настоящим.
— Пожалуйста... — голос срывается, она протягивает руки, касается моего лица, проводит пальцами по щеке, по подбородку. — Помоги мне забыть их руки. Пожалуйста, Коля. Только ты можешь. Я не хочу чувствовать их. Я хочу чувствовать тебя.
Алёна стоит у окна, молчит. Я вижу краем глаза, как
После