сосёт ствол — глубоко, медленно, по-хозяйски. Глаза закрыты, она полностью погружена в процесс, и я вижу, как её горло расслабляется, принимая меня.
Я не говорю ничего. Просто кладу руки на их головы — правую на мамину, левую на Настину, — и позволяю им продолжать.
Они не соревнуются. Не торопятся. Это не утренний быстрый минет, чтобы разбудить — это ритуал. Каждая из них знает, что делает другая, и они подстраиваются, дополняют друг друга. Два языка на моём члене — два ритма, встречающихся у головки, расходящихся, снова встречающихся.
Я чувствую, как каждая клетка тела просыпается не от утра, а от этого. Кровь приливает к члену, он твердеет полностью под их губами, и мама издаёт тихий горловой звук — одобрительный, жадный.
Настя отпускает головку, проводит языком по губам.
— Ты сегодня твёрдый, — говорит она хрипло. — Как камень.
Мама смеётся прямо с моим членом внутри — вибрация проходит сквозь меня, заставляя выгнуться.
— Он всегда такой по утрам, — говорит она, поднимая голову. — Я помню. Когда он был подростком, я боялась заходить в его комнату без стука.
Настя фыркает, наклоняется и снова берёт головку в рот — глубоко, сразу, почти до горла, и я шиплю, сжимая её волосы.
— Не сбивай меня, — мычит она на маму.
Мама улыбается краешком губ и тоже наклоняется, беря в рот яйца — одно, второе, языком массируя, а рукой гладя член, который сосёт Настя.
Двадцать минут.
Я не считаю удары сердца. Я считаю движения языков, смены ритма, моменты, когда они встречаются на головке, целуются поверх моего члена, обмениваются слюной и моим вкусом, и я чувствую, как оргазм не поднимается, а растекается — медленный, глубокий, неотвратимый, как прилив.
— Я... — начинаю я, но мама уже знает.
Она отпускает яйца, поднимается, берёт головку изо рта Насти и с трогательной нежностью накрывает её губами. Настя не спорит — она гладит основание моего члена, сжимает, ведёт рукой, а мама сосёт, и я вижу только её светловолосую голову, движущуюся в ритм, и соски, касающиеся моего бедра.
Я кончаю ей в рот — долго, толчками, каждой пульсацией отдавая себя. Она принимает всё, не отрываясь, глотая, и когда последняя волна схлынула, она поднимает голову, облизывая губы.
Настя тянется к ней, целует, пробует мой вкус на её языке, и они целуются долго, нависая надо мной, пока я прихожу в себя.
— Завтрак? — спрашивает мама, когда они отпускают друг друга. Голос спокойный, будто она только что заказала чай.
Гостиничная таверна почти пуста. Только мы и хозяин — старый НПС с седой щетиной и ленивым взглядом, который протирает кружки за стойкой, не глядя на нас.
Мы сидим за угловым столиком, подальше от окон. На столе — три тарелки с мясным рагу, тёплый хлеб, кувшин эля. Солнце уже выше, светит через запылённые стёкла, и в воздухе пахнет жареным луком и старым деревом.
Настя трещит без умолку — обсуждает локацию к югу от города, Золотую пустошь, говорит, что по слухам там водятся огненные саламандры, уровень 15-18, и что мы можем начать с края, с волков, чтобы раскачаться. Она строит планы, размахивает вилкой, роняет хлеб в рагу — живчик с короткими волосами и горящими глазами, как в первый день.
Мама молчит. Улыбается. Её рука лежит на столе, пальцы касаются моих — легко, почти невесомо.
Я сжимаю их в ответ.
— У тебя кровь на воротнике, — говорит она тихо, когда Настя отвлекается на эль.
Я смотрю вниз. Чёрная ткань — не видно, но я знаю.
Земляничная поляна