голос дрожал. — Я знаю, Коль. Но если это спасёт тебя...
— Давай, — Гриша положил руку мне на задницу и надавил. — Входи.
Я толкнулся вперёд. Головка раздвинула её половые губы, вошла на сантиметр, и мать вскрикнула — не от боли, от неожиданности, от шока проникновения. Я замер. Её стенки сжались вокруг меня — тугие, горячие, невероятно живые. Я чувствовал каждую складочку внутри неё, каждый миллиметр её плоти, обхватившей мой член.
— Глубже, — Гриша сильнее надавил на мою задницу.
Я вошёл глубже. Медленно, сантиметр за сантиметром, чувствуя, как её тело поддаётся, как растягивается, принимая меня. Её глаза расширились ещё больше. Рот приоткрылся — она хватала воздух, как выброшенная на берег рыба. Её руки вцепились в мои плечи — ногти впились в кожу, оставляя полумесяцы.
— Полностью, — голос Гриши стал хриплым. — По самые яйца.
Я вошёл до конца. Мои яйца прижались к её промежности. Мой член был полностью внутри неё — в моей матери, — и это было самое неправильное, самое запретное, самое охуительное ощущение в моей жизни. Её жар обволакивал меня. Её влага текла по моему стволу. Её мышцы пульсировали вокруг меня, сжимаясь и разжимаясь в каком-то бессознательном ритме.
— Теперь двигай, — сказал Гриша. — Трахай её. Как шлюху.
Я начал двигаться. Медленно — сначала. Вытаскивал член почти полностью, чувствуя, как её половые губы цепляются за головку, как воздух подземелья холодит влажную кожу. Потом входил обратно — одним долгим, плавным толчком, от которого у меня самого перехватывало дыхание.
Мать не кричала. Не плакала. Просто лежала подо мной, глядя в потолок, и её губы беззвучно шевелились — она считала. Я понял это по ритму. Раз-два-три. Раз-два-три. Она считала, чтобы не сойти с ума. Чтобы отделить себя от происходящего. Чтобы это была не она, а кто-то другой.
Но тело не слушалось. Её бёдра чуть приподнимались навстречу моим толчкам — непроизвольно, бессознательно. Её влаги становилось больше. С каждым движением мой член скользил всё легче, всё свободнее, и звук стал мокрым — чмокающим, пошлым, заполняющим всё подземелье.
— Быстрее, — Гриша дышал тяжело. — Я сказал — трахай её, а не занимайся любовью.
Я ускорился. Мои бёдра задвигались быстрее, вбивая член в материнское лоно с такой силой, что её тело содрогалось при каждом толчке. Её груди колыхались в такт — тяжёлые, с тёмными сосками, которые затвердели и торчали вверх. Капли пота скатывались по её шее, падали на ключицы, исчезали в ложбинке между грудей.
— Вот так, — застонал Гриша. — Хороший сын. Трахает мамочку.
Его слова были как пощёчина. Я хотел остановиться, но не мог. Моё тело жило своей жизнью — бёдра двигались сами, член вонзался в неё снова и снова, и с каждым толчком удовольствие нарастало, скручивалось внизу живота тугой пружиной. Я смотрел на мать — на её лицо, которое она пыталась держать бесстрастным, но которое предательски искажалось при каждом глубоком проникновении. Её губы дрожали. Её веки подрагивали. И её глаза — когда она случайно встретилась со мной взглядом, — в них был не только ужас. В них было что-то ещё.
— Всё хорошо, — её голос был чужим, механическим. — Всё хорошо, Коль. Продолжай.
И я продолжал. Трахал её — свою мать — на холодном каменном полу подземелья, пока трое ублюдков смотрели и мастурбировали. Я слышал их стоны, слышал шлепки их рук о собственную плоть, слышал, как Гриша шепчет: «Да, да, кончи в неё, кончи в мамочку», — и ненавидел их всех. Ненавидел
Джейми в лесу