Настей. С тишиной. С запахом крови и спермы, который, казалось, въелся в мою кожу намертво.
Я сел на пол у стены. Прислонился спиной к холодным доскам. Закрыл глаза.
И увидел их снова. Гришу. Его дружков. Мать на полу. Настю на коленях. Её крики. Её кровь.
Мои кулаки сжались. Я хотел убивать. Прямо сейчас — встать, найти их, вонзить кинжал в горло каждому. Резать медленно, чтобы они чувствовали. Чтобы кричали так же, как кричала Настя.
Дверь открылась. Мать вошла с кувшином горячей воды и чистыми тряпками. Поставила всё на стол, зажгла свечу.
— Раздевайся, — сказала она мне.
— Что?
— Раздевайся, Коля. Ты грязный. Весь в крови. Нужно промыть раны.
Я стянул остатки брони, рубашку. Мать смочила тряпку в горячей воде и начала обтирать мои плечи, спину, грудь. Её движения были мягкими, осторожными — материнскими. Она не говорила ни слова о том, что произошло. Просто мыла меня, как в детстве, когда я падал с велосипеда и разбивал коленки.
— Теперь Настя, — сказала она, когда закончила со мной. — Помоги мне.
Настя не сопротивлялась. Она позволила нам раздеть её, уложить на спину, развести ноги. Её промежность была красной, распухшей, покрытой запёкшейся кровью. Мать аккуратно промокала её тряпкой, смоченной в тёплой воде, и Настя вздрагивала при каждом прикосновении.
— Больно, — прошептала она.
— Знаю, — мать продолжала. — Потерпи. Нужно промыть, чтобы убрать всю гадость.
Я держал Настю за руку. Её пальцы были холодными, как лёд. Она сжимала мою ладонь с такой силой, что кости хрустели, и смотрела в потолок. Просто смотрела — и молчала.
Когда мать закончила, она укрыла Настю одеялом и села рядом с ней на край кровати. Я остался на полу. Свеча догорала, отбрасывая дрожащие тени на стены.
— Мы не расскажем никому, — тихо сказала она. — всё что происходит в игре, останется в игре, запомнил? Но это не значит, что мы забудем или тем более простим, эти ублюдки получат своё, когда придёт время. Но для этого нам нужно выжить, выжить и не сломаться. И это касается не только нас с Настей, но и тебя, ты понял? — она посмотрела мне в глаза и я увидел — гнев, ярость, обида — всё это клокотало в ней гремучей смесью.
Я судорожно кивнул.
Свеча на столе догорала. Мать сидела на краю кровати Насти, её пальцы всё ещё гладили спутанные каштановые волосы подруги. Та уснула — или притворилась спящей — свернувшись в комок под грубым одеялом, плечи перестали вздрагивать. В комнате пахло горячим воском, старой кровью и потом. И чем-то ещё — кислым, мускусным, от чего у меня скручивало живот.
Я поднялся с пола. Ноги затекли. Опираясь о стену, я пересёк комнату к окну — мутное стекло показывало только размытые огни города и чёрный силуэт Айнкрада в вышине. Шестой уровень. Мы на шестом уровне, а впереди — девяносто четыре. Девяносто четыре этажа монстров, ловушек, ублюдков вроде Гриши. Или хуже.
— Ложись, — голос матери прозвучал глухо. — Завтра тяжёлый день.
Я обернулся. Она смотрела на меня через плечо, светлые волосы рассыпались по спине, голубые глаза блестели в полутьме. Не плакала. Нет. Смотрела твёрдо, как тогда, когда сказала «мы не сломаемся». От этого взгляда стало одновременно легче и поганее — потому что я не был уверен, что достоин такой матери.
— Я посплю на полу, — сказал я. — А ты ложись с Настей.
— Ты уверен?
— Вполне.
Мать ничего не ответила. Стянула сапоги, легла рядом с Настей, обняла её со спины. Две фигуры на узкой койке — высокая светловолосая женщина и хрупкая
В логове Шторма