не ответила. Только прижалась крепче. Я смотрел в потолок — на танцующие тени, на трещины в досках — и думал о том, что теперь всё стало по-настоящему сложно. Раньше я просто хотел их обеих. Теперь я трахнул одну из них — а вторая лежала в метре от меня, и я всё ещё хотел её.
Сон пришёл быстро. Тяжёлый, без сновидений.
Проснулся я от холода. Окно было открыто — створку сорвало ветром. Бледный утренний свет заливал комнату. Мать стояла у окна, поправляя ставни, и на её лице было странное выражение.
— Доброе утро, — сказала она, не оборачиваясь.
— Доброе, — я сел на матрасе. Настя ещё спала, свернувшись калачиком у меня под боком. Одеяло сползло, открывая её голое плечо.
— Я не буду спрашивать, что здесь было ночью, — мать наконец повернулась. Её голубые глаза смотрели на меня — без осуждения, но с каким-то сложным, нечитаемым чувством. — Но запах стоит такой, что даже мне неловко.
— Мам...
— Не надо, — она покачала головой. — Вы взрослые. Это нормально. Но... Коля, будь осторожен. С ней. С собой. С... — она запнулась. — Со своими желаниями.
Я опустил глаза. Мои щёки горели. Мать вздохнула, подошла и села рядом со мной. Её ладонь легла на мою щёку — тёплая, мягкая.
— Я всё понимаю, — тихо сказала она. — Правда. И я не злюсь. Просто... помни, кто ты. И кто я.
— Я помню.
— Вот и хорошо.
Она встала и пошла к двери. У порога обернулась.
— Будите Настю. Через час выходим. Болота сами себя не зачистят.
— Буди Настю. Через час выходим. Болота сами себя не зачистят.
Мать закрыла за собой дверь. Я остался сидеть на матрасе, глядя на спящую Настю. Её короткие волосы торчали в разные стороны, губы были слегка приоткрыты, дыхание ровное. На шее остался красный след от моего рта — я даже не заметил, когда оставил его. Засос. Я оставил засос на шее Насти. И мать это видела.
Потолок надо мной пошёл трещинами. Пыль кружилась в луче утреннего света. Где-то внизу, в общем зале, уже гремели кружками — таверна просыпалась. Настя пошевелилась, потянулась, и одеяло сползло ещё ниже. Её грудь — маленькая, с бледными сосками — обнажилась полностью.
— Настя, — я тронул её за плечо.
— Ммм?
— Вставать пора. Мать уже ждёт.
Она открыла глаза — карие, сонные, с красными прожилками от недосыпа. Пару секунд смотрела на меня, не понимая, где находится. Потом опустила взгляд на свою голую грудь, на одеяло с засохшими пятнами спермы, на мою руку, лежащую на её плече. Щёки Насти вспыхнули.
— Ой, — выдохнула она и рванула одеяло вверх.
— Уже поздно прятаться, — я усмехнулся, хотя внутри всё сжималось. — Мать всё знает.
— Что?! — Настя села, прижимая одеяло к груди. Глаза расширились. — Она... она что-то сказала?
— Что мы взрослые и это нормально. И что через час мы выходим на болота.
Настя уставилась на меня, переваривая услышанное. Её лицо менялось — стыд сменялся ужасом, ужас — чем-то похожим на облегчение. Она выдохнула.
— Я думала, она нас убьёт.
— Она жрица. Ей по классу не положено.
Настя прыснула, и я почувствовал, как напряжение в груди чуть ослабло. Она потянулась за своей туникой, валявшейся на полу, и я отвернулся, давая ей одеться. В комнате было тихо, только ткань шуршала да скрипели половицы под ногами.
— Коля.
— Да?
— Я... — она запнулась. Я обернулся. Настя стояла уже одетая, но смотрела в пол. — Всё было... хорошо. Ночью. Правда.
Послание голой бабе