И право использовать его по своему усмотрению в течение одного часа!
Лучник помахал рукой зрителям — и пнул поверженного в бок, заставляя ползти к выходу с арены. Туда, где стояли шатры для «использования».
— Боже, — выдохнула Настя. — Он же его...
— Да, — сказал я. — Именно так здесь всё работает.
Четвёртый бой я уже почти не смотрел. Мысли крутились вокруг одного: как защитить нас от всего этого дерьма. Уровень, только уровень имел значение. Седьмой — это ничто. Двадцатый — это шанс. Пятидесятый — это власть.
— Нам нужно качаться, — сказал я, когда бои закончились и начался аукцион. — Быстрее, чем мы планировали. Завтра идём в подземелье.
— Какое подземелье? — спросила Настя.
— Я слышал про Забытый Храм на востоке. Там нежить, десятый-пятнадцатый уровни. Опасно. Но опыт там идёт втрое быстрее, чем на болотах.
Мать посмотрела на меня.
— Ты уверен?
— Нет. Но если мы останемся здесь — через неделю будем сидеть в одной из этих клеток.
Мы вернулись в таверну поздно ночью. Город горел огнями — магические фонари, факелы, светящиеся вывески. Игроки всё ещё гуляли, пили, дрались. Где-то в переулке женский голос кричал — то ли от боли, то ли от наслаждения. А может и от всего сразу.
В комнате нас ждала одна кровать. Опять одна кровать на троих — архитектура Айнкрада явно была спроектирована извращенцем.
— Я лягу с краю, — сказала Настя, снимая робу. Под ней была простая льняная рубашка, которая едва доходила до середины бедра. — И не вздумай опять приставать, слышишь?
— Это ты ко мне приставала, вообще-то, — проворчал я, стягивая сапоги.
— Что?! — она швырнула в меня подушкой. — Да ты сам...
— Дети, — мать улыбнулась, расстёгивая застёжки рясы. — Давайте без ссор. Завтра тяжёлый день.
Я отвернулся, когда она сняла рясу. Не потому, что не хотел смотреть. Как раз наоборот — хотел слишком сильно. Белая ткань скользнула вниз, открывая спину, плечи, изгиб талии. Мать осталась в лёгкой сорочке, которая мало что скрывала, и скользнула под одеяло.
Настя легла рядом с ней — и через минуту уже прижалась к моему боку, положив голову на плечо.
— Коля, — прошептала она.
— М?
— Мне страшно.
Я накрыл её руку своей.
— Мне тоже.
Она помолчала. Потом приподнялась на локте и заглянула мне в лицо. В темноте её глаза казались почти чёрными.
— Я не хочу, чтобы нас продали. Или чтобы тебя убили на арене. Или... — она замолчала.
— Не продадут, — сказал я. — И не убьют. Я обещаю.
Она наклонилась и поцеловала меня. Не так, как в прошлую ночь — жадно и торопливо. Медленно, осторожно, словно пробуя. Её губы были мягкими и тёплыми.
— Тсс, — прошептала Настя, оглядываясь на мать. — Она спит.
Я не был уверен. Дыхание Алёны было ровным, но что-то в нём... Мать не спала. Но она не двигалась, и это было хуже всего — она слышала нас, но не вмешивалась.
Настя скользнула рукой под мою рубашку. Её пальцы прошлись по животу, и кожа под ними загорелась. Она прижалась ближе — я почувствовал её маленькую грудь, твёрдые соски сквозь ткань рубашки.
— Я хочу тебя, — прошептала она прямо в ухо. — Прямо сейчас. Прямо здесь.
Мой член уже стоял — болезненно, до ломоты. Настя почувствовала это, когда её бедро прижалось к моему паху, и тихо рассмеялась.
— Быстро ты, — она потёрлась об меня. — И сильно.
— Настя... — я попытался остановить её. — Мать же...
— Она спит, — Настя уже стягивала с меня штаны. — И вообще, мы же не в
Общежитие торгового техникума