вниз, и я вижу только пыль и камешки перед глазами.
— Пожалуйста... не надо... — голос матери. Дрожащий, срывающийся. Я никогда не слышал, чтобы она так говорила.
— Ах ты ж тварь! — это Настя. Злое, отчаянное. — Убери от меня свои руки, урод!
Смех. Гортанный, грубый. И звук разрываемой ткани.
Я сжимаю зубы до скрежета. Пытаюсь подняться — но мышцы не слушаются. Голова кружится, перед глазами плывут тёмные пятна. Я чувствую, как сознание снова ускользает, и борюсь с этим из последних сил.
— Не-е-ет! — крик матери обрывается всхлипом.
Я поворачиваю голову. Медленно, с нечеловеческим усилием. И вижу.
Их человек десять, может, больше. Зелёные, коренастые, с грубыми мордами и жадными глазами. Они окружили мать и Настю, как стая шакалов. Белое одеяние матери уже разорвано — ткань свисает лохмотьями, открывая бледную кожу, грудь, которую она пытается прикрыть дрожащими руками. Настя брыкается, но двое гоблинов держат её за руки, а третий — самый крупный, с оскаленной пастью — уже задирает её юбку.
— Какие сладкие девочки, — произносит кто-то из них на ломаном общем языке. — Мы вас трахать будем. Долго. Хорошо.
Я дёргаюсь. Пытаюсь встать. Но тело не слушается — слабость заливает мышцы свинцом. Я только царапаю пальцами землю, пытаясь подползти ближе. Бесполезно.
Мать вскрикивает — один из гоблинов хватает её за волосы, запрокидывая голову. Его корявые пальцы сжимаются на её груди, мнут, сдавливают. Она плачет, пытается оттолкнуть его, но силы неравны.
Я смотрю. Я не могу отвести взгляд. Внутри всё переворачивается — ярость, отчаяние, бессилие. И что-то ещё. Что-то тёмное, липкое, что поднимается из самой глубины, заставляя член наливаться тяжестью.
— Нет, — шепчу я. — Нет, нет, нет...
Но тело не слушается. Оно реагирует на то, что я вижу — на изгиб материнской спины, на её сбитое дыхание, на то, как Настя выгибается под грубыми руками гоблина. Я чувствую, как кровь приливает к паху, и меня тошнит от собственного возбуждения.
Гоблин, держащий мать, разводит её ноги. Она кричит — глухо, надрывно, — когда он входит в неё одним грубым толчком. Я вижу, как её тело содрогается, как она закусывает губу до крови, чтобы не кричать. Я вижу, как зелёная рука сжимается на её бедре, оставляя синяки.
— Мама... — шепчу я, и слово обжигает горло.
Рядом — Настя. Она уже не кричит. Только всхлипывает, уткнувшись лицом в землю, пока гоблин сзади вбивается в неё короткими, резкими толчками. Её пальцы сжимаются в кулаки, ногти впиваются в ладони. Она молчит. Она просто терпит.
Я закрываю глаза. Но звуки остаются. Влажные шлепки. Сдавленные стоны. Хриплое дыхание гоблинов. И смех — их смех, довольный, сытый, как будто они сделали что-то правильное.
Я лежу на спине, глядя в тёмное небо. В голове пустота. Только одно чувство — липкое, постыдное возбуждение, от которого хочется вырвать себе член с корнем. Я пытаюсь думать о чём-то другом. О школе. О домашке. О чём угодно. Но перед глазами — мать, её разведённые бёдра, её сведённое судорогой лицо. Настя, её маленькое тело, содрогающееся под ударами зелёного ублюдка.
И я чувствую, как член упирается в штаны. Твёрдый. Готовый.
— Простите... — шепчу я в темноту. — Простите меня...
Но они не слышат. Они заняты.
Сколько это продолжается — я не знаю. Может, час. Может, вечность. Гоблины сменяют друг друга, утробно хохоча и обмениваясь сальными шутками на своём языке. Мать уже не кричит — только тихо поскуливает, когда очередной
Ее глаза