зелёный коротышка входит в неё. Настя затихла — я слышу только её прерывистое дыхание, похожее на всхлипы.
Наконец, самый крупный гоблин — тот, что был первым — поднимается, поправляя рваные штаны. Он оглядывает своих, довольно скалится и подходит к матери. Она лежит на боку, не двигаясь. Её белое одеяние превратилось в грязные тряпки, волосы спутались, на лице — разводы слёз и грязи.
— Хорошая самка, — гоблин хлопает её по ягодице — звонко, смачно. — Нам понравилось. Приходите почаще.
Он смеётся — хрипло, каркающе, — и его смех подхватывают остальные. Они собирают своё барахло, поднимают дубины и, перешучиваясь, исчезают в тёмном проёме храма. Последний гоблин оборачивается, смотрит на меня и скалится, обнажая жёлтые зубы.
— Щенок, — бросает он. — Слабая. Не защитил самок.
И уходит.
Тишина. Только ветер шуршит сухой травой, да где-то вдалеке кричит ночная птица. Я с трудом переворачиваюсь на живот. Руки связаны, но я чувствую, что верёвка ослабла — гоблины не слишком старались. Я тру её о камень, обдирая запястья, пока не чувствую свободу.
Встать не могу — ноги дрожат, голова кружится. Я ползу. На четвереньках, как собака. Через пыль, через камни, через грязь. К ним.
Мать лежит неподвижно. Я подползаю ближе и вижу, что она плачет — беззвучно, не открывая глаз. Слёзы текут по щекам, смешиваясь с грязью. Я протягиваю руку, касаюсь её плеча — и она вздрагивает, вжимая голову в плечи.
— Мам... — голос срывается. — Мам, это я...
Она открывает глаза. Долго смотрит на меня — невидяще, словно не узнавая. А потом — всхлипывает и бросается мне на шею, вцепляясь пальцами в куртку.
Я обнимаю её, чувствуя, как она дрожит. Рядом — Настя. Она сидит, обхватив колени руками, и раскачивается вперёд-назад. Её одежда разорвана, на ногах — царапины и синяки. Я тянусь к ней, и она поднимает голову. Глаза пустые, красные от слёз.
— Насть... — я беру её за руку. — Ты как?
Она смотрит на меня, и вдруг её лицо искажается. Ярость. Боль. Отчаяние.
— Как я?! — голос срывается на крик. — Как я, блядь, по-твоему?! Меня только что трахали десять гоблинов! Как я, мать твою, могу себя чувствовать?!
Она вырывает руку и отворачивается. Я молчу. Что я могу сказать? Она права.
— Я этих тварей засужу! — Настя вскакивает, дрожа всем телом. — Это же игра! Они не имеют права! Я подам в суд на эту компанию! Я их разорю! Я... — голос срывается, и она плачет — громко, навзрыд, закрывая лицо руками.
Мать поднимает голову. В её глазах — пустота, которая сменяется чем-то похожим на решимость.
— Выход, — говорит она. — Нам нужно выйти. Сейчас же.
Она начинает судорожно тыкать пальцами в воздух, вызывая меню. Настя делает то же самое.
— Где?! — голос Насти срывается на визг. — Где эта кнопка?! Где выход?!
— Я не вижу, — мать говорит тихо, но в её голосе слышится паника. — Его нет. Коль, у тебя есть?
Я вызываю меню. Пальцы дрожат, промахиваются мимо иконок. Я нахожу раздел «Система», пролистываю вниз. Настройки. Графика. Звук. Управление. Помощь. Выход из игры.
Нажимаю. Ничего. Ещё раз. Ещё.
Функция «Выход» недоступна.
Я смотрю на сообщение. Читаю его снова. И снова. И снова.
— Нет, — шепчу я. — Нет, нет, нет...
— Коль? — мать подползает ближе. — Что там?
Я поднимаю на неё глаза. И вижу, как страх в её глазах сменяется пониманием.
— Мы не можем выйти, — говорю я, и голос звучит чуждо. — Функция отключена.
основной инстинкт