и надежды, такой хрупкой, что она боялась дышать, чтобы не спугнуть её. Варя шла впереди, её мальчишеская фигура в отцовской рубашке мелькала между стволами, и Татьяна смотрела на дочь и думала о том, что они почти выбрались — почти добрались до безопасного места, где можно будет обсушиться, перевязать раны и хотя бы на одну ночь забыть о том, что война существует. Она так погрузилась в эти мысли, что не сразу заметила, как Рыжий, идущий впереди колонны, поднял руку — резкий, знакомый жест, означающий "стой", — и вся цепочка замерла, растворившись в лесной тени.
Тишина опустилась такая плотная, что Татьяна слышала, как её сердце колотится о рёбра — тук-тук, тук-тук, тук-тук, — и как где-то вдалеке капает вода с намокших веток на прелую листву. Она замерла, вцепившись пальцами в лямку вещмешка, и смотрела в спину Рыжего, который стоял неподвижно, вслушиваясь в лес, и его профиль — точеный, с рыжей щетиной на щеках — казался высеченным из камня. Прошла минута, может быть, две, и Татьяна уже начала думать, что это ложная тревога, но тут из-за сосен, бесшумно, как тени, выступили фигуры — человек десять, все с винтовками наперевес, и на их лицах, обветренных и суровых, не было и тени улыбки.
— Свои, — раздался голос Рыжего, короткий и спокойный, и Татьяна почувствовала, как напряжение, сковывающее плечи, отпускает — но не до конца, потому что слишком много раз за последние недели "свои" оказывались чужими, и слишком много раз она платила за доверие своей кровью.
Из-за спин вышел человек — высокий, широкоплечий, с густой чёрной бородой и глазами такого тёмного карего цвета, что они казались почти чёрными, как угли. На нём был засаленный полушубок, перетянутый ремнём, и винтовка висела на плече так легко, будто была продолжением его тела. Он подошёл к Рыжему, они обменялись несколькими фразами — коротко, вполголоса, на том языке, который понимают только люди, прошедшие через одно и то же, — и Татьяна увидела, как Рыжий кивнул, как его рука легла на плечо чернобородого, и в этом жесте было столько усталой солдатской дружбы, что у неё отлегло от сердца.
— Это командир соседнего отряда, Савелий, — сказал Рыжий, поворачиваясь к своим, и его взгляд на мгновение встретился с глазами Татьяны, и она прочитала в нём облегчение и, кажется, предупреждение — смутное, невысказанное, которое она не успела расшифровать. — Они тут уже две недели, знают каждый куст. Мы объединяемся — так сподручнее бить немцев.
Лагерь нового отряда оказался в полукилометре — небольшая поляна, окружённая вековыми соснами, с несколькими землянками и тщательно замаскированными костровищами. Люди здесь выглядели иначе, чем в отряде Рыжего — старше, суровее, с глазами, которые смотрели сквозь тебя, не задерживаясь, будто ты был пустым местом. Женщин в их отряде не было — Татьяна насчитала только одного подростка лет четырнадцати, который таскал воду с маленького ручья, и ещё нескольких мужчин, возившихся с оружием. Они все подняли головы, когда колонна вошла на поляну, и взгляды их — тяжёлые, оценивающие, голодные — прошлись по женщинам, задержавшись на Татьяниной груди, на Вариной фигурке, на Елене, которая шла, сгорбившись, пряча лицо, и Татьяна почувствовала, как по спине пробежал холодок — тот самый, который она научилась распознавать за последние недели, холодок опасности.
— Женщин много привёл, — сказал кто-то из мужиков негромко, но достаточно громко, чтобы услышали все, и в его голосе было что-то такое, от чего рука Татьяны сама потянулась к карману, где лежал скальпель — маленький, острый, спрятанный в складках юбки.
Тайные удовольствия Шурочки 2