успел заметить её лицо. На нём не было ни злости, ни презрения, ни осуждения. Только растерянность. И, может быть, капелька благодарности.
В маминой палатке продолжалось. Костя, судя по звукам, восстановился и присоединился к Серёге. Теперь они были там вдвоём — два парня и моя мать. И судя по тому, что я слышал, они собирались задержаться надолго.
— У неё там проходной двор, — прошептал Дима. — Уже четверо. Виктор, я, Серёга, Костя. И Ленка, которая кончила от просмотра.
— Пятеро, если считать Лену, — поправила Карина.
— Ленка не трахалась. Она просто смотрела.
— И дрочила себе. Это считается.
— Ладно, пятеро. И ночь ещё не кончилась. Кто следующий? Илья? Андрей? Ты, Карин?
— Я не пойду, — сказала Карина. — По крайней мере, не сегодня. Я лучше послушаю отсюда. Мне хватает.
— А ты, Оль?
— Я боюсь, — честно сказала Оля. — Я бы, может, и пошла. Посмотреть. Как Лена. Но я боюсь, что она меня тоже... ну, заставит.
— Она не заставляет, — возразил Дима. — Она предлагает. Это другое.
— Для меня — одно и то же. Я не готова.
— А ты, Саня? — вдруг спросил Дима и посмотрел на меня.
Я не ответил. Я "спал". Я "крепко спал" и ничего не слышал.
— Он спит, — сказала Карина. — Не трогай его.
— Жаль. Я бы хотел узнать, что он думает обо всём этом.
— Может, и не хочешь.
И они замолчали. А я продолжал лежать с закрытыми глазами и слушать, как мою мать трахают двое парней в двадцати метрах от меня. И думать о том, что сказала Карина. «Может, и не хочешь».
Она была права. Никто не хотел знать, что я думаю. То, что я думал, было страшнее всего, что они могли себе представить.
Я думал: «Почему они, а не я?»
И от этой мысли мне хотелось умереть.
Но вместо этого я лежал и слушал. И ждал. Потому что ночь ещё не кончилась. И, кажется, я тоже ещё не дошёл до предела.
Урок для девочек (5)
Я не спал до самого рассвета.
После того как Серёга и Костя вернулись в палатку, после того как стихли последние разговоры и все наконец провалились в сон — глубокий, пьяный, без сновидений, — я остался один. Один в темноте, среди восьми спящих тел, которые только что обсуждали мою мать так, как обсуждают общую женщину. Один со своими мыслями, которые были страшнее любых обсуждений.
Я лежал на спине и смотрел в брезентовый потолок, который постепенно светлел — луна заливала его серебром, а потом, ближе к утру, его начали трогать первые, ещё робкие солнечные лучи. В палатке пахло потом, перегаром, мужским телом и чем-то ещё — тем самым запахом, который остаётся после долгой ночи, полной секса. Я вдыхал его и чувствовал, как член снова напрягается, упираясь в ткань трусов.
Я держался всю ночь. Я притворялся спящим, контролировал дыхание, сжимал зубы, впивался ногтями в ладони — и держался. Но теперь, когда все уснули и никто не мог меня увидеть, когда последние стоны матери стихли в двадцати метрах отсюда, когда в палатке воцарилась тишина, нарушаемая только храпом Кости и чьим-то тихим сопением, — теперь я сломался.
Моя рука сама скользнула вниз, под резинку трусов. Член был горячим, твёрдым как камень, влажным от смазки, которая сочилась всю ночь. Я даже не заметил, когда это началось — наверное, ещё там, на подъёме, когда мама впервые нагнулась и показала всем свою задницу. С тех пор я был в полуэрегированном состоянии постоянно, и каждая минута этой ночи только усиливала его.
Лавка сокровищ