утро — первое утро после первой ночи. И мне нужно было как-то прожить этот день.
Я не знал как.
***
Я, кажется, всё-таки заснул. На час или два — коротким, рваным сном без сновидений. А когда проснулся, в палатке уже никого не было.
Сквозь брезент пробивалось солнце — яркое, утреннее, ещё не жаркое. Снаружи слышались голоса, звон кружек, треск разгорающегося костра. Кто-то смеялся. Кто-то матерился вполголоса. Обычный лагерный шум, который я слышал десятки раз в других походах. Но сегодня он казался другим — как будто каждый звук имел второй смысл.
Я сел на спальнике, протёр глаза, огляделся. Палатка была пуста. Восемь скомканных спальников, разбросанные рюкзаки, чья-то забытая кружка у входа. И тишина. Та особенная тишина, которая бывает утром после ночной бури.
Я выбрался наружу.
Утро было прекрасным. Солнце только-только поднялось над горами и теперь висело над озером, заливая всё вокруг золотым светом. Вода блестела так, что было больно смотреть. От травы поднимался лёгкий пар — роса испарялась под первыми лучами. Пахло хвоей, дымом и чем-то съестным — кажется, кашей.
У костровища уже собрался почти весь лагерь. Виктор Петрович стоял у костра и помешивал что-то в большом котелке. На нём был всё тот же камуфляж, но теперь он выглядел иначе — довольный, расслабленный, с лёгкой улыбкой в усах. Мужик, который хорошо провёл ночь.
Вокруг костра сидели парни и девушки. Дима — взъерошенный, с красными от недосыпа глазами, но с дурацкой счастливой улыбкой. Серёга — как всегда спокойный, что-то читал в телефоне. Костя — смущённый, не знающий, куда девать руки. Лена — бледная, с тёмными кругами под глазами, куталась в толстовку и смотрела в огонь. Оля и Карина сидели рядом, перешёптываясь о чём-то. Илья и Андрей, которые проспали почти всё, зевали и тёрли глаза.
И мама.
Она вышла из своей палатки через минуту после меня — и я сразу понял, что всё продолжается.
На ней было то же длинное серое худи, что и вчера вечером. Оно доходило до середины бедра и не скрывало ничего. Под ним — опять ничего. Ни шорт, ни трусов, ни майки. Только голая кожа, которая сейчас, в утреннем свете, казалась золотистой. Она была босиком — её ступни, узкие и изящные, ступали по влажной траве уверенно и легко. Волосы растрёпаны после сна, на шее — след от засоса. Тот самый, который оставил Виктор. Или Дима. Или Серёга. Или кто-то ещё.
Она потянулась всем телом — как кошка, только что проснувшаяся после долгой ночи. Худи задралось, открывая бёдра и нижний край ягодиц — круглых, упругих, без единого следа белья. Она не стеснялась. Она не пряталась. Она стояла в центре лагеря, под утренним солнцем, и улыбалась.
— Доброе утро всем, — сказала она, и её голос прозвучал как колокольчик. Чисто. Свежо. Счастливо.
— Доброе, Екатерина Игоревна, — отозвался Виктор Петрович, и его голос был полон той особой интимности, которая бывает между людьми, проведшими ночь вместе. — Как спалось?
— Прекрасно, — она посмотрела на него, и в её взгляде была та самая блудливая искра. — Просто прекрасно. Давно так не высыпалась.
Я отвернулся. Она не высыпалась. Она трахалась до трёх часов ночи. Но Виктор этого не знал. Он думал, что был единственным. Он смотрел на неё с чувством собственника — как смотрит мужчина, который считает женщину своей. А она улыбалась ему и не говорила, что после него были ещё трое.
— Я вам кашу приготовил, — сказал Виктор Петрович, накладывая что-то в миску. — С тушёнкой. Самая сытная вещь после... — он сделал паузу и улыбнулся, — после долгой
Фантазии и реальность-2