ты, Лена, смотри. И если захочешь — присоединяйся. Мы не кусаемся.
— Я не... я не могу...
— Можешь. Просто пока не знаешь об этом. Смотри.
И снова звуки. И снова стоны. И снова ритм — теперь более медленный, более глубокий, более осознанный. Серёга снова делал что-то, от чего мама начинала дышать часто-часто, а потом замирала на пике и кричала — громко, на весь лес, не сдерживаясь.
А Лена смотрела.
Я, казалось, слышал её дыхание — оно изменилось. Из напряжённого, злого, осуждающего оно стало частым, прерывистым. Она возбудилась. Та самая Лена, которая весь день поливала маму грязью, сейчас сидела в её палатке и смотрела, как два парня по очереди трахают её, и не могла оторваться.
— Лена, — вдруг сказала мама, и её голос был мягким, почти материнским. — Ты там как? У тебя дыхание сбилось.
— Я... всё нормально.
— Врёшь. У тебя там мокро?
Пауза. Долгая. Мучительная.
— Да, — прошептала Лена.
— Тогда не сиди просто так. Если тебе нравится — делай то, что хочется. Никто не осудит. Ты же видишь — мы тут все свои.
— Я не могу. Я не...
— Можешь. Просто опусти руку. Вот сюда. Чувствуешь? Это твоё тело. Оно хочет. Дай ему то, что оно просит. Пока мы тут заняты — позаботься о себе. Это не стыдно. Это естественно.
Тишина. Потом — шорох ткани. Потом — тихий, почти беззвучный вздох Лены.
— Вот так, — сказала мама. — Правильно. Продолжай. Никто не смотрит на тебя. Все смотрят на меня. А ты смотри на нас и делай то, что приятно. Это нормально. Это хорошо.
И Лена начала.
Я слышал это — тихие, влажные звуки, которые не спутать ни с чем. Она мастурбировала. Дрочила… Лена, главный прокурор и обличитель, сидела в углу маминой палатки и мастурбировала, глядя, как мою мать трахают двое парней. И её дыхание становилось всё чаще, всё громче, и к тому моменту, когда мама закричала в очередной раз — громко, хрипло, на пике наслаждения, — Лена вдруг всхлипнула и замерла. А потом выдохнула — долго, прерывисто, с каким-то жалобным стоном.
— Кончила, — прошептала Карина в нашей палатке. — Ленка кончила.
— Да ладно, — не поверил Дима.
— Я слышала. У неё был такой звук... как будто она плачет. Это она кончила. От того, что смотрела.
— Охренеть, — выдохнул Илья. — Ленка, которая её ненавидит. Кончила, глядя на неё.
— Это не ненависть, — сказала Карина. — Я же говорила. Это зависть. Она не ненавидит Екатерину Игоревну. Она хочет быть ею. Или быть с ней. Или и то, и другое.
Из маминой палатки донёсся тихий смех Екатерины.
— Ну вот, Лена. Видишь? Ничего страшного. Ты живая. Ты женщина. Ты имеешь право на удовольствие.
— Я... я не думала... что так будет, — голос Лены был растерянным, почти детским.
— Никто не думает. Это просто случается. И это прекрасно. Ты молодец, что не сдержалась. Сдерживаться — вредно.
— Спасибо, — прошептала Лена.
— Не за что. А теперь — иди спать. Или оставайся. Как хочешь.
— Я пойду. Наверное.
— Иди. И помни: то, что ты чувствуешь — это нормально. Не ругай себя. Просто прими.
— Я попробую.
Шорох. Шаги. Лена вышла из палатки. Я слышал, как она идёт обратно — медленно, неуверенно. Когда она забралась в нашу палатку и села на свой край, её лицо было бледным, а руки дрожали.
— Ну что, Лен? — спросила Карина.
— Ничего.
— Ты...
— Я ничего не хочу говорить.
— Ты там...
— Я сказала — ничего не хочу говорить!
И она укрылась спальником с головой. Но перед этим я
Студенческий пикник.Часть 2