Перед внутренним взором встали картины — не те, что я видел, а те, что я воображал.
Мама входит в палатку к Виктору. Он встречает её стоя — огромный, волосатый, с членом наперевес. «На колени», — говорит он. И она опускается на колени, худи задирается, открывая голую задницу, и она берёт его член в рот — глубоко, до самого горла, глядя ему в глаза тем самым блудливым взглядом, который я знал с детства.
Я провёл рукой по стволу — медленно, мучительно медленно. В голове — её стоны. Те самые, что я слышал час назад. «Да, глубже, ещё, какой ты большой». Она говорила это Виктору. Но в моём воображении она говорила это мне.
Я представил, как она стоит на четвереньках, как её огромная, круглая, мокрая от пота задница покачивается в такт толчкам, как она оглядывается через плечо и говорит: «Давай, сынок. Ты же этого хотел. С самого утра. С тех пор, как я вышла из автобуса. Иди ко мне».
Рука двигалась быстрее. Я закусил губу, чтобы не застонать. В соседнем спальнике заворочался Дима — я замер, переждал, продолжил.
Теперь я представил Диму. Как он входит в неё — неумело, торопливо, как она направляет его, кладёт руку на его поясницу, подсказывает ритм. «Вот так, хороший мальчик. Ты молодец. Ты учишься». И он кончает в неё — быстро, как мальчишка, — и она не смеётся над ним, а гладит по голове и говорит: «Ничего страшного. Ты искренний. А искренность — это редкость».
Потом Серёга. Он заходит иначе — не как Дима, не как Виктор. Он говорит: «Я читал о точках. Можно я покажу?» И она позволяет. И его пальцы находят то, чего не находили другие, — и она стонет по-настоящему, не театрально, а глубинно, утробно. И говорит: «Откуда ты знаешь? Откуда ты... господи... да... вот здесь...» И кончает на его пальцах — громко, искренне, так, как не кончала с Виктором.
Мои движения стали рваными. Я был уже на грани.
Потом Костя. Огромный, с членом, который больше, чем у всех остальных. Она смотрит на него и говорит: «Ого. А ты крупный. Крупнее, чем Серёжа. Крупнее, чем Дима. Может, даже крупнее, чем Виктор». И он гордится этим, как мальчишка, и входит в неё — медленно, боясь сделать больно, а она направляет его и просит: «Глубже. Ещё. Я хочу почувствовать тебя всего».
А потом — двое сразу. Серёга и Костя. Один спереди, другой сзади. Она между ними — заполненная, растянутая, счастливая. «Да! Оба! Ещё! Я хочу кончить с вами обоими!» И они двигаются в одном ритме, и она кричит — громко, на весь лес, не сдерживаясь, — и кончает так, что плачет потом.
Я кончил.
Сперма ударила в кулак, залила пальцы, прожгла кожу. Я замер, сдерживая дыхание, пытаясь не издать ни звука. Сердце колотилось в груди так, что, казалось, его слышно за пределами палатки. По телу пробежала дрожь — от паха к плечам, потом к кончикам пальцев. Я лежал, мокрый от пота, с липкой рукой и пустой головой, и смотрел, как брезентовый потолок становится всё светлее.
Стыд пришёл позже. Он накатил волной — горячей, удушливой, тошнотворной. Я только что подрочил, представляя свою мать с четырьмя мужчинами. Я кончил от мысли, что её трахают мои одногруппники. Я получил удовольствие от её унижения — или от её свободы? Я уже не знал, где проходит граница.
Я вытер руку о футболку, перевернулся на бок и закрыл глаза. За стенками палатки пели птицы. Где-то в лесу куковала кукушка. Озеро тихо плескалось о берег. Наступало
Дон