— Это не страшно. Я тоже с парнями. Но посмотреть — это можно. Смотри. Места хватит.
Шорох. Какие-то движения. Голос Серёги:
— Екатерина Игоревна, мне выйти?
— Нет, Серёж. Ты останешься. Ты мне ещё нужен. А ты, Костя, иди сюда. Садись рядом. Давай познакомимся поближе.
И снова шорох. И снова тишина. А потом — её тихий смех и голос Кости, удивлённый и восхищённый одновременно:
— Ого. Вы... вы прямо так? Без всего?
— А что мне стесняться? Ты же за этим пришёл. Чтобы увидеть. Вот, смотри. Это моё тело. Нравится?
— Очень. Очень нравится.
— Тогда чего ты ждёшь? Иди ко мне. Серёжа, подвинься. Дайте мальчику место.
В нашей палатке все замерли. Дима, Оля, Карина, Андрей, Илья — все слушали, затаив дыхание.
— Она его принимает, — прошептала Оля. — Третьего. Или четвёртого?
— Четвёртого, — сказал Дима. — Виктор, я, Серёга, теперь Костя. Четвёртый за ночь.
— И Лена там, — добавила Карина. — Смотрит. Интересно, как она?
— Что «как»?
— Ну, она же ненавидит Екатерину Игоревну. Весь день про неё гадости говорит. А теперь сидит в её палатке и смотрит, как её трахают.
— Может, поэтому и сидит, — предположил Дима. — Чтобы потом было что обсуждать.
— Или потому что самой интересно, — тихо сказала Оля. — Мне вот тоже... интересно. Но я боюсь.
— Боишься чего? — спросила Карина.
— Не знаю. Всего. Что она меня выгонит. Или наоборот — не выгонит. Что я увижу что-то, что меня изменит. Что я потом не смогу смотреть на неё... и на Сашу... и на всех.
— Ты и так уже изменилась, — сказала Карина. — Мы все изменились. За эту ночь. Просто ещё не поняли как.
Из маминой палатки донёсся новый звук — ритмичный, влажный, перемежаемый тихим смехом Екатерины и тяжёлым дыханием Кости.
— Ого, — сказала она. — А ты крупный. Крупнее, чем Серёжа. И крупнее, чем Дима. Может, даже крупнее, чем Виктор.
— Правда? — голос Кости был полон гордости.
— Правда. Но размер — не главное. Главное — уметь им пользоваться. Ты умеешь?
— Я... я попробую.
— Попробуй. Только медленно. Я уже немного устала. Серёжа меня разработал хорошо, но всё равно — медленно.
— Хорошо. Я медленно.
И началось. Сначала — тихие, почти неслышные шлепки. Потом — чаще, глубже. Её стоны — теперь уставшие, но всё ещё полные удовольствия. Его дыхание — тяжёлое, как у быка.
— Вот так... да... теперь быстрее... да...
— Я сейчас... я сейчас кончу...
— Давай. Кончай. Я хочу, чтобы ты кончил. Лена, тебе видно?
Голос Лены — сдавленный, напряжённый:
— Да. Видно.
— Нравится?
Пауза. Потом — тихое, почти выдавленное:
— Да.
— Я же говорила. Всем нравится смотреть. Особенно когда по-настоящему. Костя, давай. Глубже. Ещё. Вот так!
И Костя застонал — низко, утробно, как зверь. И шлепки стали бешеными, быстрыми, сливающимися в один непрерывный звук. И мама вскрикнула — коротко, резко, — и они кончили вместе.
Тишина.
— Хороший мальчик, — сказала она через минуту. — Очень хороший. Иди, отдохни. Ты заслужил.
— Спасибо, — прошептал Костя.
— А ты, Лена, останься, если хочешь. Или иди. Как хочешь.
— Я... я ещё посижу. Если можно.
— Можно. Смотри. У нас тут, кажется, ещё не всё закончено. Серёжа, ты как?
— Я готов продолжать, — ответил Серёга. — Если вы не устали.
— Я не устала. Я только начала. Лена, хочешь, я покажу тебе кое-что? То, что ты вряд ли видела?
— Что?
— Как женщина может кончать без остановки. Серёжа умеет. Правда, Серёж?
Удовольствие от унижения сексуального объекта, важнее самого секса