— Таня, заткнись, — сказала Лена. — Это уже перебор.
— А что? Ты сама говорила — после сегодняшней ночи ты ни в чём не уверена. Может, у них там семейный инцест. Может, они и дома вместе спят.
— Замолчи! — голос Лены прозвучал как пощёчина. — Ты не имеешь права так говорить. Ты не знаешь ни её, ни Сашу. Ты просто злобная завистливая дура, которая бесится, что на неё никто не смотрит.
Таня открыла рот, но не нашлась что ответить.
— Ладно, — сказала Настя примирительно. — Давайте не ссориться. У нас впереди ещё день. И ещё одна ночь. И, судя по всему, сегодня будет ещё интереснее.
— Интереснее? — переспросила Марина.
— Ну да. Если она прошлой ночью приняла четверых — сегодня может принять больше. У нас в лагере ещё полно парней, которые не успели. Илья, Андрей, Лёха, ещё кто-то. И девушки, которые хотят посмотреть. Или попробовать.
— Я не хочу пробовать, — отрезала Света.
— А я, может, и хочу, — тихо сказала Марина.
Все уставились на неё.
— Что? — она пожала плечами. — Если все это делают — почему я не могу? Мне интересно. Я никогда не видела женщину, которая... ну, такая, как она. Может, это уникальный опыт.
— Ты повторяешься, — заметила Лена. — «Старая шлюха», «хуесоска», «давалка». У тебя других слов нет?
— Есть. Но эти самые точные.
— По-моему, просто твой словарный запас ограничен.
— А по-моему, ты просто влюбилась.
Они замолчали. Тропа снова нырнула в лес, и голоса стихли. Но я знал: это ненадолго. Новость уже расползлась по всему лагерю. Каждый, кто не знал, теперь знал. Каждый, кто спал, теперь жалел. Каждый, кто ещё не пробовал, теперь хотел.
И моя мать — моя мать, которая шла впереди и смеялась шуткам Виктора Петровича, — стала главной темой дня. Её обсуждали. Её раздевали словами. Её называли шлюхой и давалкой — одни с восхищением, другие с ненавистью. Но равнодушных не было.
Я смотрел на неё — на её покачивающуюся задницу, на её голые бёдра под короткими шортами, на её светлые волосы, развевающиеся на ветру, — и думал о том, что она, наверное, знает. Не может не знать. Она слишком умна для этого. Она чувствует эти взгляды. Она слышит этот шёпот. И ей это нравится.
Или, может быть, она просто не обращает внимания. Может быть, она настолько свободна, что чужое мнение для неё — как шум ветра. Есть и есть. Не важно.
Я не знал. Я не понимал её. И, наверное, никогда не пойму.
Тропа снова вышла к озеру. Впереди показался широкий каменистый пляж — идеальное место для привала. Виктор Петрович обернулся и крикнул:
— Привал! Час отдыха! Купаемся, загораем, обедаем!
Народ радостно зашумел и начал сбрасывать рюкзаки. Я отошёл в сторону и сел на большой валун у воды. Озеро было спокойным и синим, как вчера. Вода — прозрачная до самого дна. Идеальное место, чтобы забыться.
Но забыться не получалось.
День продолжался. И впереди была ещё одна ночь.
***
Озеро было ледяным.
Не просто холодным — обжигающе, пронизывающе ледяным, таким, от которого перехватывает дыхание и сердце начинает колотиться где-то в горле. Горное озеро, питаемое талыми водами с вершин, никогда не прогревалось до конца даже в самый жаркий август. И сейчас, в середине дня, когда солнце стояло в зените и плавило камни на берегу, вода оставалась такой, что каждый шаг в неё был маленьким подвигом.
Парни этого подвига не боялись. Они скинули футболки, сбросили обувь и
То что тетя Ро не дописала...