— Ну, если подумать, — медленно сказал Мэрри, — Мордор не так уж и далеко. — И пиво там наверняка какое-нибудь есть, — подхватил Пиппин. — Орочье. Попробуем. — Мы идём, — хором сказали оба.
Я выпрямилась, натянула панталоны и победно улыбнулась. — Только в попку нельзя, — добавила я. — Это важно. — Это ещё почему?! — возмутились они хором. — Потом объясню.
* * *
Чёрных всадников мы впервые увидели в тот же вечер.
Мы шли по лесной дороге, когда Сэм вдруг замер и схватил меня за руку. Из-за поворота медленно выехал огромный вороной конь, а на нём сидела фигура в чёрном плаще с капюшоном. Лица под капюшоном не было. Только темнота.
— С дороги! — шепнула я, и мы горохом скатились в канаву под корни огромного вяза.
Всадник остановился прямо над нами. Конь фыркнул. Фигура в седле медленно наклонилась, и я услышала звук, от которого волосы у меня встали дыбом: долгое, жадное, свистящее принюхивание.
Он искал не меня. Он искал запах. И очень скоро я поняла, какой именно.
Гул у меня внутри, тот самый, который поселился в попке после Бильбо, вдруг поднялся волной. Мне стало жарко. Между ягодицами затеплилось, как будто там раздували уголёк, и я почувствовала, что меня неудержимо тянет выбраться из канавы, повернуться к этой чёрной фигуре спиной и задрать юбку. Подставиться. Отдаться. Чтобы он вошёл в меня сзади и чтобы всё это поскорее закончилось.
Моя рука сама потянулась к поясу юбки.
Сэм перехватил её. Крепко сжал моё запястье в своей широкой ладони и посмотрел мне прямо в глаза. Ничего не сказал. Просто держал.
И я пришла в себя.
Всадник постоял ещё немного, издал разочарованное шипение и пустил коня шагом дальше по дороге. Мы лежали в канаве, пока стук копыт не стих совсем.
— Что это было? — прошептал Пиппин. — Не знаю, — соврала я. Хотя знала. Это был кто-то, кому сила в моей попке нравилась куда больше, чем мне. Тот, кто хотел её себе.
Ночью они пришли снова, все вместе, и мы уходили от них, бросив стоянку. Бежали через поля Мэрри к парому на Брендивине, и, когда мы уже отталкивались от берега, на причал вылетел чёрный конь. Всадник завизжал так, что у меня заложило уши, но лошадь не пошла в воду. А я стояла на пароме, вцепившись в перила, и чувствовала, как моя попка всё ещё горит и тянется к нему, через реку, через темноту.
— Фрида, ты в порядке? — спросил Мэрри. — Нет, — честно сказала я. — Но будет.
* * *
В Старый лес мы вошли через два дня. Мэрри знал там старый проход под живой изгородью, и это было лучше, чем идти по дороге, где рыскали всадники.
Лес был мрачный. Огромные кривые деревья смыкались над головой, сквозь листву почти не пробивался свет, и казалось, что ветки шевелятся, когда ты на них не смотришь. Тропинки сами уводили куда-то не туда. Мы шли целый день и устали так, как не уставали никогда.
На привале, на маленькой полянке у ручья, Сэм ушёл за хворостом, Мэрри уснул, привалившись к корню, а Пиппин подсел ко мне, положил руку мне на бедро и сделал своё фирменное лицо, которое у него означает "ну пожа-а-алуйста".
— Устала? — спросил он. — Ужасно. — Знаешь, что лучше всего от усталости? — Догадываюсь, — засмеялась я.
Я встала на четвереньки прямо в мягкий мох, задрала юбку и подставилась ему. Пиппин пристроился сзади, развёл мои ягодицы руками и, придерживая член, медленно вошёл в мою киску. Я выдохнула, опустив голову на
Лето