руки. После целого дня пути это было как горячая ванна: он двигался глубоко, неторопливо, держал меня за бёдра, и мох мягко пружинил под коленями.
Он разошёлся, начал вбиваться сильнее и быстрее, вытаскивая почти до конца и снова загоняя до упора, и я стонала всё громче, забыв и про лес, и про всадников. Мох под коленями разъезжался, я съезжала вперёд, он тянул меня обратно за бёдра.
На очередном размашистом движении он выскользнул из меня целиком, мокрый и скользкий, и, не глядя, с разгона толкнулся обратно. Только чуть выше.
Головка влажно скользнула по ложбинке, упёрлась в мою дырочку, и моё расслабленное, разомлевшее от удовольствия колечко неожиданно легко поддалось. Он въехал в мою попку сразу наполовину.
Я ахнула. Это было неожиданно, горячо и, чёрт возьми, очень приятно. Мне хватило одного мгновения, чтобы подумать "о да, вот так", и ещё одного, чтобы вспомнить испуганные глаза Гендальфини.
Внутри меня вспыхнуло золотом. Гул поднялся так резко, что у меня потемнело в глазах. Я сжала попку и, напрягая мышцы, вытолкнула его из себя, а потом ещё и отползла вперёд по мху. Пиппин охнул и плюхнулся на мох задом.
— Ты чего?! — растерянно воскликнул он. — Я ж не нарочно, оно само соскользнуло! Тебе ж понравилось, я слышал! — Понравилось, — выдохнула я, поворачиваясь к нему. — Ещё как понравилось. В том-то и беда. Я же говорила, в попку нельзя. Это не потому, что я не хочу, Пиппин. Это опасно. Но было поздно. Я видела это по его глазам. Они затуманились, зрачки стали огромными, а лицо приняло совершенно глупое, блаженное, влюблённое выражение. — Фрида... — прошептал он. — Фрида, ты самая прекрасная хоббитянка на свете. Можно я понесу твой рюкзак? Можно я буду нести тебя? Я сделаю для тебя всё. Всё-всё. Хочешь, я залезу на это дерево? Хочешь, я съем этот мох? — Не надо есть мох, Пиппин. — Как скажешь! Как ты скажешь, так и будет!
Сила сработала не в полную мощь. Он ведь был во мне всего пару мгновений и не кончил. Но чары держались весь следующий день: Пиппин нёс мой рюкзак вдобавок к своему, ходил за мной, как утёнок, называл меня "моя госпожа" и каждые полчаса спрашивал, не хочу ли я, чтобы он мне что-нибудь спел. А где-то глубоко внутри я чувствовала, как от него тянется тонкая ниточка на восток. И как кто-то там, далеко, жадно её пьёт.
Мне стало страшно. По-настоящему.
* * *
Тома Бомбадила мы встретили, когда Старый Ивень, огромная злая ива, проглотил Мэрри и Пиппина в свою трещину в стволе, а нас с Сэмом чуть не утопил в ручье.
Том появился из ниоткуда, с песней. Здоровенный, краснощёкий, в синей куртке и в жёлтых сапогах, с синим пёрышком на шляпе. Он пропел дереву пару слов, и Ивень, скрипя, выпустил хоббитов, будто у него внезапно разболелся живот.
— Хэй-доль, весёлый дол! — пропел Том. — Сыпьте-ка за мной, малыши, к Золотинке на ужин!
Дом Тома стоял на холме, у реки. Его жена Золотинка, высокая, золотоволосая и прекрасная, как река на рассвете, накормила нас так, как не кормили даже на празднике у Бильбо. Мы ели, пили, смеялись, и Том пел, не переставая. Пиппин, всё ещё немного одурманенный, сидел у моих ног и держал мою кружку, чтобы мне не приходилось.
Когда все хоббиты уснули, а Золотинка ушла к своим кувшинкам, Том подсел ко мне у очага. — А что это у тебя такое, маленькая Фрида? — пропел он, глядя мне прямо в глаза своими ясными синими глазами. —
Дневник Мата Хари (Глава 3)