Я сидела рядом с ней на матрасе, смотрела на её лицо, на расплывающийся синяк, и чувствовала, как внутри всё закипает. Это была не просто злость. Это была холодная, тихая ярость, которую я давно не позволяла себе чувствовать. Анна — единственный человек, который ещё помнил, что я — не зверь. И они ударили её. Из-за меня. Из-за завода. Из-за Адель, которая, я была уверена, как-то связана с этой пропажей. Я ничего не сказала Анне. Просто сидела с ней, пока она не уснула. Потом встала. Вышла на улицу. Темно. Я иду домой. В голове — план. Завтра я узнаю, кто эти люди. И почему они приходили. И где во всём этом Адель.
Я Юнона. Я ещё дышу. И теперь я зла. По-настоящему зла
****
Что еще хуже, похоже, всем нам скоро придётся искать работу, а это очень сложно. Я шла в цех и уже примерно ожидала, что Клещ будет в ярости. Так и вышло, он начал орать, как только я переступила порог. Кричал, что вены вздулись на лице, орал что это я специально подстроила ту поездку, что это я со своей подругой пыталась их всех кинуть и в итоге подставила его перед партнёрами. Я пыталась возразить, сказать, что делала только то, что он велел, и занималась разгрузкой. Он на миг успокоился, потому что понимал — что-то не сходится. Но всё равно был в ярости. И сказал, что ему плевать. Что теперь вообще ни у кого не будет работы в ближайшее время.
Я стояла и смотрела на него. Внутри всё кипело, но я молчала. Потому что знала: если сейчас открою рот, если скажу всё, что думаю, — он вышвырнет меня навсегда. И тогда конец. Ни работы, ни денег, ни еды, еще Анна и ее лекарства. Всё под откос.
Я вышла из кабинета, и в цеху было тихо. Ребята сидели на ящиках, курили и молчали — все уже знали, все понимали, что работы нет, денег нет, жратвы нет. Я села в углу, прислонилась к стене, закрыла глаза и стала думать.
Когда я их открыла, ребята всё ещё сидели и молчали, и в этом молчании было ожидание. Чего? Не знаю. Может, чуда. Может, чтобы кто-то вошёл и сказал, что работа есть и всё наладится. Но никто не входил и не войдёт. Я встала и пошла к выходу, потому что надо было двигаться.
И тут я увидела его — того самого техника, Гришу. Вспомнила, как мы тряслись с ним в холодном кузове и как он молчал, уткнувшись в воротник. Он сидел у стены, жевал что-то и смотрел в пол. Я подошла, постояла с ним минуту, а потом сказала:
— Пошли. Есть разговор.
Он поднял голову, посмотрел на меня, даже не удивился просто кивнул, и мы вышли во двор. Там было пусто, ветер гнал пыль по бетонке. Я молчала, думала с чего начать.
— Работы не будет. Клещ в ярости, он не знает, что делать. Но я знаю.
Гриша смотрел на меня. Спокойно. Без эмоций.
— И что ты знаешь?
— Адель. Она что-то мутит. На заводе с этими людьми. Я не знаю что, но это как-то связано, я чувствую, и с топливом и с грузовиками... И с тем, что Клещ остался без поставок
— Я тоже видел тогда на заводе. Мне это показалась странным Она тогда сначала говорила с начальником, они ругались, она была явно зла, но потом когда мы уезжали, улыбалась. Как будто всё по плану
Я кивнула. Значит, не показалось.
...
Мы встретились с Алексом у старого склада, когда солнце
На отдыхе.