кабине, пусть тесно, плечом к плечу, но в тепле. Однако Адель, увидев нас, бросила какую-то коробку на пассажирское сиденье и заявила, что там хрупкое. Когда мы подошли с Гришей, место осталось только в кузове, и она злорадно улыбнулась, глядя, как мы забираемся в холодный фургон. Могла ведь бросить эту коробку в кузов, но не стала. Ей нравилось смотреть, как мы трясёмся на жёстких ящиках, пока она сидит в тепле и курит в приоткрытое окно.
Дорога была долгой. Гриша молчал, уткнувшись в воротник, а я смотрела на проплывающие мимо развалины и думала об Анне. Лекарство, лекарство, лекарство.
Когда мы приехали, я поняла, что похоже зря. Завод оказался таким же, как всё вокруг: ржавые трубы, серые стены, люди с пустыми глазами, которые таскали ящики от склада к машинам и обратно. Только металл, гарь и бесконечный грохот. Адель вела себя как всегда — нагло и уверенно. Она прошла по цеху, как хозяйка, и заставила работать всех: Гришу, меня, даже подростка, который таскал коробки размером с себя. Я помогала, потому что иначе было нельзя, но внутри всё кипело.
Сама Адель в это время стояла в стороне и ругалась с начальником завода. Не громко, но слышали все. Она что-то доказывала, тыкала пальцем в бумаги, а он хмурился и качал головой. Я не слышала слов, но видела, как она злится. Это было странно. Я привыкла видеть её спокойной и довольной, а тут - настоящая злость, почти отчаяние. Значит, не всё у неё гладко. Значит, есть что-то, что идёт не по плану. Я запомнила это. Запомнила и то, как она смотрела на меня, когда думала, что я не вижу. Подозрительно. Настороженно. Как будто я угроза.
Обратно мы ехали так же: она в кабине, мы с Гришей в кузове. Холод пробирал до костей, и я прижималась к ящикам, чтобы хоть немного согреться. Гриша спал или делал вид, что спит. Я думала об Анне. О лекарствах, я опять ничего не достала. О том, что Адель что-то скрывает. О том, что Клещ..у меня нет информации, я.. я вернусь с пустыми руками. Холодно
Я Юнона. Я ещё дышу. Но сегодня я устала. Очень устала.
Мы вернулись в цех только на следующий день, когда солнце уже стояло высоко и лужи во дворе начали подсыхать. Фургон встал у ворот, и я вылезла из кузова, разминая затёкшие ноги. Гриша молча ушёл в сторону склада, а Алекс остался у машины, закурил и уставился в землю. Работы сегодня не было — Клещ уехал по делам, и цех жил вялой, сонной жизнью.
Во дворе, за бетонной стеной, кто-то стучал мячом. Я подошла ближе и увидела нескольких ребят со смены: трое или четверо, в засаленных куртках. Они кидали мяч в кольцо без сетки, прикрученное к стене. Среди них был партнёр Клеща — тот самый мужчина в жилетке, которого я видела в баре. Он двигался легко, несмотря на возраст, и мяч слушался его. Я стояла в стороне, чувствуя, как усталость давит на плечи. Разгрузка фургона ждала, но я не хотела даже думать о ящиках. Тело просило движения, но другого — не тупого, не механического, а живого.
Я подошла к ним. Один из ребят, молодой, с разбитой губой, бросил мне мяч. Я поймала. Ладони помнили. Когда-то, в другой жизни, я играла. Давно. До всего. Я бросила - мимо. Я повторила. На этот раз мяч задел кольцо. Лучше. Мы играли молча, почти без слов. Я чувствовала, как усталость уходит, растворяется в движении, в ритме, в скрипе кед по бетону.
Mass Effect. Контракт любовника