конце, Вичуга, Вичуга, — и сказать его было некому. Никто здесь не знал, что это слово что-то останавливает. Оно было записано — его почерком, на листке в паспорте, — но паспорт лежал в сейфе. Для них это был бы просто звук. Ещё один звук, который издаёт кобыла.
Железо прижали быстро и сильно.
Боль была белая, как всё здесь. Она вошла глубоко, до кости, и ещё глубже, туда, где у Ириски когда-то было «я». Запах палёного — её собственный запах — ударил в ноздри, новые, большие ноздри, которые различали всё. Ириска закричала, потом заржала — долго, протяжно — и не услышала, где кончился её голос и начался лошадиный. Слёзы текли из огромных глаз, огибая линзы, и падали на красную землю.
Ожог смазали мазью. Дон Аурелио взял её за недоуздок, повернул голову к себе, в туннель, и долго смотрел.
— Карамело, — сказал он.
Он ждал. Ириска поняла чего. Она должна была ответить — на имя.
Голос в голове сказал отчётливо, как когда-то по утрам:
Скажи. Ты же умеешь. Ты говорила «Ириска хочет». Ты говорила «Ириска согласна». Скажи «Карамело» — и тебя отведут в денник, и дадут воды, и, может быть, когда-нибудь скажут «хорошо».
Ириска молчала. Губы не слушались — или слушались, но не знали этого слова.
Дон Аурелио пожал плечами и отпустил недоуздок.
— Научишься, — сказал он. — Все учатся.
Глава 8
С самого начала дон Аурелио кормил её как настоящую кобылу.
Сено. Силос. Жёсткие, влажные, кислые стебли, которые пахли фермой и брожением. Он сам насыпал в кормушку большие охапки и смотрел, как она жуёт. Лактация не кончалась. Молоко прибывало каждый день, грудь наливалась тяжёлой и горячей, и тело требовало еды почти без остановки. Ириска чувствовала себя всё время голодной. Даже когда живот уже был полон, где-то глубже, в том месте, где раньше было «я», всё равно ныло от пустоты.
Хозяин быстро пристрастился к доению.
Он приходил утром и вечером, садился на низкую скамейку, клал ведро между коленями и брал её соски в ладони. Тёплые, короткие пальцы. Он доил уверенно, хозяйски, без ласки, но и без грубости — как доят хорошую корову, от которой ждут молока. Молоко било в ведро густыми белыми струями, пахло сладко и животно. Ириска стояла, расставив ноги, и смотрела в стену. Иногда у неё подгибались колени. Иногда она тихо ржала — не от боли, а от того, что тело само сдавалось этой рутине.
— Много сегодня, — говорил он иногда, глядя в ведро. — Хорошая.
«Хорошая» у него было одно. Не три сорта, как у того, другого. Просто «хорошая» — как говорят корове.
Внутренний голос сказал:
Он говорит с тобой, как с коровой.
Я и есть корова, вернее кормящая кобыла — ответила Ириска.
Ты была человеком.
Была.
Энергии требовалось много. Есть приходилось почти всё время. Дон Аурелио придумал способ кормить её эффективнее.
Он фиксировал её голову ремнями, открывал рот и засовывал в горло толстый шланг — прямо в пищевод. Шланг шёл мимо вкуса, мимо рта, прямо в желудок. Через воронку он заливал смеси. Рубленая солома, размоченная в воде. Патока. Иногда что-то ещё, что Ириска никогда бы не проглотила, если бы это попало ей в рот. Тело принимало всё. Через несколько месяцев на такой диете живот у неё раздулся — тяжёлый, тугой, как у беременной. Кожа натянулась, синие вены проступили даже под редкой шерстью на боках. Она ходила медленнее, ставила ноги шире.
Голос в голове спросил:
Ты помнишь, как ела ложкой?
Ириска не помнила.
Новый хозяин задался идеей спарить своё животное с конём.
Ириска не хотела. Но она была животным. Идея нового унижения возбуждала её сильнее,
Незабиваемая перездача двойки