его, что он сейчас развернётся и уйдёт, и тогда всё действительно рухнет.
— Ты просишь слишком многого, — сказал он наконец, и голос его был пустым, как выпитая бутылка.
— Я прошу довериться мне, — она сжала его ладони, чувствуя, какие они ледяные. — Я не собираюсь спать с ними. Клянусь тебе. Я только хочу попасть в их квартиру и найти записи. Всё остальное — спектакль. Мы просто сыграем, и всё закончится.
— А если они захотят большего? — он посмотрел на неё с такой болью, что она едва не отшатнулась. — Если они полезут целоваться, трогать, раздевать? Что мы будем делать, а?
— Мы придумаем что-нибудь. Скажем, что передумали. Что решили пока не торопиться. Что у нас кризис в отношениях — что угодно. Я выкручусь, слышишь? Я умею выкручиваться. Просто доверься мне.
Андрей отошёл к окну и прижался лбом к холодному стеклу. За окном сгущались сумерки, и в окнах напротив уже зажигался янтарный свет — тот самый, что стал для них и ядом, и лекарством. Он смотрел на дом, в котором жили люди, знавшие о них то, чего они сами о себе не знали. Люди, которые, возможно, смотрели сейчас на него. И от этого взгляда, воображаемого, но почти физического, ему хотелось провалиться сквозь пол.
— Ты понимаешь, что если мы начнём это, обратного пути не будет? — спросил он тихо, не оборачиваясь.
— Понимаю, — ответила Марина, и её голос прозвучал как-то отстранённо, будто она уже перешагнула через собственные страхи.
— И ты готова на это? — Он наконец повернулся, и в полумраке комнаты её лицо казалось белым пятном.
— Да, — в её голосе не было колебаний. — Я готова на всё ради нас. Ради тебя. Ради того, чтобы мы снова могли спать спокойно.
Она говорила, а он смотрел на неё и думал: «Вот она, моя жена, которую я знаю двадцать два года. Она только что продала нас, как товар, и при этом верит, что делает это для нас. И, может быть, она права. Но от этого не легче. Потому что теперь мы не просто супруги, мы — соучастники, и я не знаю, что страшнее: быть униженным или узнать, что унижение тебя заводит».
— Хорошо, — сказал он наконец, и это слово вышло у него не как согласие, а как приговор. — Я согласен.
Марина подошла к нему и обняла, крепко, будто хотела передать свою уверенность. Андрей стоял, не отвечая на объятие, и смотрел в окно. На дом напротив. На янтарный свет в знакомых окнах. Ему казалось, что оттуда сейчас смотрят на них, и что они всё знают — про их ложь, про их страх, про эту жалкую попытку притвориться теми, кем они никогда не были.
— Мы справимся, — прошептала Марина куда-то ему в плечо, и её дыхание обожгло сквозь рубашку. — Мы всегда справлялись.
Он не ответил. Потому что впервые за двадцать два года не был в этом уверен. А ещё потому, что где-то глубоко, под слоем стыда и злости, он уже начинал представлять, как это будет — сидеть в чужой гостиной, смотреть, как Антон и Давид смотрят на его жену, и притворяться, что ему всё равно. И, чёрт возьми, часть его хотела, чтобы это поскорее началось.
****
Три дня. Семьдесят два часа. Четыре тысячи триста двадцать минут.
Андрей считал каждую, хотя вслух, разумеется, помалкивал. Время стало вязким, как патока: оно не текло, а цедилось, и каждая минута отдавалась в голове тупым пульсом. Днём он с головой нырял в работу — совещания, звонки,
Как я стала проституткой