окна с биноклем, как стонала, как они занимались любовью на этом же диване, думая, что их никто не видит. И как теперь всё это есть у чужих людей. А единственный способ это исправить — самому стать чужим.
— И как ты себе это представляешь? — сдался он, не поднимая глаз. — Мы просто подойдём к ним на улице и скажем: «Привет, мы ваши соседи-вуайеристы, а теперь ещё и свингеры, давайте дружить»?
— Нет. Мы сделаем тоньше. — Марина почувствовала, что лёд тронулся. — Подойдём к ним в холле, как будто случайно. Я заговорю с той женщиной — ну, помнишь, с татуировкой. Скажу, что мы давно живём рядом и хотим познакомиться. Пригласим их на чай. Или кофе. А там... слово за слово.
— И когда мы скажем про «интерес»?
— Не сразу. Сначала пусть привыкнут. Потом, может, намекну, что мы видели их... вечера. И что нам не то чтобы всё равно. — Она перешла на шёпот, и от этого мурашки побежали у него по спине. — Они сами поймут. Им же нравится, когда на них смотрят. А тут — живые соседи, которые не просто смотрят, а тоже хотят.
— Хотят, хотят... — передразнил он, но голос предательски дрогнул. — А я, значит, буду сидеть и улыбаться, пока они пялятся на тебя?
— Ты будешь сидеть и изображать раскованного мужа, которому нравится, что его жену оценивают. Это же часть роли. — Марина поймала его взгляд. — Ну что, попробуем? Только честно: если станет невыносимо, мы встанем и уйдём. Я не дам тебя в обиду.
Он посмотрел на неё долго, изучая. Внутри боролись страх, стыд, любопытство и что-то ещё — тёмное, липкое, но уже знакомое. Наконец он выдохнул:
— Ладно. Хуй с ним. Но если что-то пойдёт не так — я тебя предупреждал.
— Предупреждал, — Марина улыбнулась, и улыбка вышла одновременно виноватой и предвкушающей. Она прижалась к нему, обняла за шею. — Мы справимся. Это просто ещё одна игра. А играть мы умеем.
— Ага, — буркнул он, но руки сами легли ей на талию. — Только игры у нас теперь не шашки, а минное поле.
Они стояли так, обнявшись, под светом уличных фонарей, и шторы за их спинами были раздвинуты. Где-то на том берегу стеклянной реки, в гостиной с бархатным диваном, снова вспыхнул свет. И, возможно, объектив телескопа уже ловил их силуэты. Но сейчас это почему-то не пугало. Потому что теперь они были не жертвы, а игроки. И первый ход был за ними.
— Завтра, — прошептала Марина. — Завтра я всё организую.
— Завтра, — эхом отозвался Андрей, чувствуя, как её тёплое дыхание щекочет шею. — Только давай без фейерверков. Для начала просто чай.
— Просто чай, — согласилась она, и он кожей почувствовал её улыбку.
А потом она потянулась к нему, и уже через минуту они целовались — жадно, отчаянно, как не целовались уже много лет. И в этом поцелуе было всё: страх, стыд, возбуждение и обещание нового. Шторы остались открытыми. Им было уже всё равно. Или наоборот — они наконец перестали притворяться, что им есть до этого дело.
****
Понедельник начался с того, что Марина проспала.
Для неё это было из ряда вон — за двадцать два года она, кажется, ни разу не просыпала будильник. Андрей, уже одетый, в пальто, с портфелем у ног, замер в дверях спальни и смотрел на жену. Она лежала, свернувшись калачиком под одеялом, подтянув колени к груди, и даже во сне лицо её было напряжённым — брови сведены, губы сжаты, будто
Отшельники.