на подбородке, две складки между бровей, светлые глаза — она и не знала, что они такие светлые, — совершенно спокойные, занятые не ею, а делом. От этого было легче. Он отступил, посмотрел, одну точку поправил. Протянул ей зеркальце.
— Так?
Две точки, симметричные, аккуратные. Грудь, которую она двадцать лет придирчиво оценивала — велика, мала, не та, — лежала в зеркале как место, где предстоит работа. Это было неожиданно спокойно.
— Так.
— Слово помнишь?
— Помню.
— Здесь оно тоже работает. До, во время, после. — Он подождал. — Скажи «да».
Это оказалось труднее, чем она думала: не кивнуть, не промолчать — сказать. В баке за неё говорили ремни, темнота, его «можно». Здесь, под лампой, решение было голым, как она сама.
— Да.
Зажим лёг холодно и тяжело, щёлкнули кольца. Он надорвал пакетик — звук был сухой, конторский, так вскрывают конверт, — и в пальцах у него оказалась игла, длинная и полая. В глазах у Иры потемнело по краям, как темнело всегда, во рту стало кисло, и смотреть она стала на его брови, на две складки между ними.
— Вдохни. — Она вдохнула. — Выдыхай.
На выдохе пришла игла.
Сначала было давление, тупое и чужое, а потом сразу, без перехода, жар — тонкий, прямой, насквозь, как раскалённая нитка. Глаза налились и потекли сами, хотя она не плакала. Пальцы ног поджались, руки вцепились в края сиденья, и из горла вышел звук, которого она не собиралась издавать, — короткий, высокий. А ниже, под жаром, отозвалось тяжело и влажно, и стыдно ей стало уже не за слёзы.
— Дыши, — сказал он у самого её лица. — Уже всё. Дыши.
Вслед за иглой вошло стекло — холод внутри жара, — и он закрепил его резиновым колечком, не торопясь, с той же аккуратностью, с какой затягивал пряжки.
Со вторым было страшнее: теперь она знала. Он не дал ей времени бояться — или дал ровно столько, чтобы страх успел стать ожиданием. Вдох. Выдох. Игла. Слёз во второй раз не было. Она выдохнула боль сквозь зубы, глядя прямо в лампу, пока в глазах не поплыли зелёные круги.
— Всё. — Он снял перчатки. — Вынуть сможешь сама. Заживёт, и следа не останется.
Она хотела сказать «не выну» — и не сказала: ответа он не ждал. Он уже взял со стола ошейник.
— Теперь, — сказал он и надел его.
Палочка прошла в петлю. Палец проверил под кожей, не туго ли. Не туго. И только тогда, с горлом, снова занятым, Ира заплакала по-настоящему, неизвестно о чём, коротко, в одеяло, а он стоял рядом и ждал, пока она закончит, и не говорил ни «ну-ну», ни «всё хорошо». За это она потом была ему благодарна больше, чем за многое другое.
* * *
Заживало долго. Под блузкой ткань при каждом движении находила две точки и трогала их — на совещании, за рулём, в очереди в банке, — и каждый раз Ира сбивалась на полуслове и тут же подбирала его, как подбирают выроненную ручку. Корочки зудели. Утром и вечером она промывала проколы солёной водой из аптечного флакона, стоя перед зеркалом в ванной, и смотрела, как стекло ловит свет лампочки над раковиной. Бак правда помогал: на пятничных сеансах в груди стучали два отдельных горячих пульса, и после каждой пятницы отёк спадал заметнее, чем за всю неделю.
— Месяц не трогать, — сказал он. — Ни тебе, ни мне.
«Мне» он сказал впервые. Себя в свои правила он до сих пор не включал. Ира несла это «мне» домой, как несут полную чашку, — боясь расплескать.
Право первой ночи - Часть Последняя