кафе, куда она зашла переждать дождь, пахло мокрыми пальто и корицей. Был май, ливень стоял стеной, по стеклу витрины текло так, что улицы было не разглядеть. Ира взяла кофе, села у стены и расстегнула плащ.
За столиком у окна сидела женщина, и Ира узнала её раньше, чем поняла, что узнала.
Сначала — по спине. Женщина сидела очень прямо, с той выучкой, которую Ира теперь носила в себе и которую посторонний принял бы за осанку хорошо воспитанного человека. Руки сложены на столе. Перед ней стояла чашка, к которой она не притрагивалась, пока сидевший напротив мужчина не сказал ей что-то коротко; тогда она отпила и вернула руки на место. Ждала — не еду, не счёт, а когда к ней обратятся.
Мужчина был немолодой, ухоженный, при дорогих часах. Он читал что-то в телефоне, положив свободную ладонь женщине на запястье, — не удерживая, просто отмечая, что она здесь. Когда он встал и пошёл к стойке, ладонь он убрал последней.
Женщина проводила его глазами, повернула голову — и у неё под воротником блузки, высоко на горле, мелькнула узкая тёмная полоска кожи. Сбоку, под ухом, у самой петли, — роговая палочка медового цвета.
Ира перестала дышать — как в баке, по команде, только команды не было.
Застёжка у женщины была темнее, чем у неё, почти коричневая, отполированная долгими годами пальцев, и кожа ошейника потемнела и обмялась по шее, как обминается ремешок старых часов. Но это была та же застёжка. Та же петля. Те же стежки вощёной ниткой. Ира узнала бы их из тысячи — свои она трогала двадцать раз на дню.
Женщина почувствовала взгляд. Нашла Иру глазами, опустила их ниже, на её горло, на расстёгнутый плащ, — и обе узнали друг друга сразу, без слов, как узнают землячку по выговору.
— Вы ведь тоже его «пациентка», — сказала женщина. Не спросила.
Ира не ответила. Этого хватило.
— Давно у вас?
Голос у женщины был тихий, приученный не мешать.
— С ноября.
— А я у него была два года. — Женщина помолчала: подсчитывала что-то, и, судя по лицу, не годы. — Потом он меня продал. Пять лет назад. Вот этому. — Она не показала на стойку, только чуть повела глазами.
— Продал? — переспросила Ира. Слово было из её мира — продал, отгрузил, закрыл сделку, — и про людей его в её мире не говорили.
— Не пугайтесь, это так называется. — Женщина улыбнулась одними губами. — Договор, подписи, деньги. Всё как у людей, только ни один суд не примет, и не надо. Держится на одном: на том, что ты сказала «да». — Она коснулась пальцами застёжки. — Это переходит вместе со мной. Пункт седьмой.
— И вы... — Ира не знала, как спросить.
— Хороший, — сказала женщина. — Правда хороший. Квартира, море зимой. Терпеливый. Мне не на что жаловаться.
Она сказала это так, будто отчитывалась, и Ира узнала интонацию: так докладывают после сеанса, подробно и честно. Жаловаться женщине было не на что, и в голосе у неё не было ни радости, ни горя — обжитая гладь, как у воды в закрытом бассейне.
— Вам хорошо? — спросила Ира и сама услышала, что спрашивает не из вежливости.
Женщина подумала.
— Мне спокойно.
Это было не «да».
Она посмотрела в окно, на дождь, и добавила тише, как добавляют то, чего не собирались говорить:
— Голос его я потом года два слышала. Когда трубы гудят. В самолёте, на взлёте. Мой меня в такие минуты за руку держит, а я сижу и слушаю — не его.
Поход за грибами с тетей