над головой, к перекладине в изголовье. Ремень на груди не застегнул. Щиколотки оставил свободными.
— Ноги сегодня твои, — сказал он. — Делают, что скажу. Остальное — его.
И погасил свет — сначала в баке, потом в зале.
Люк остался открыт. Она лежала в темноте, в которой не было ни одной серой точки, только красная, под сводом, и слушала. Открылась дверь из коридора. Шаги — лёгкие, быстрые; кроссовки скрипнули на кафеле. Мужской голос сказал что-то низко и коротко, слов она не разобрала, разобрала только, что голос молодой и что он волнуется. Его голос ответил ещё короче. Потом зашуршала ткань. Звякнула пряжка ремня. Чужой мужчина раздевался в трёх шагах от неё, а она лежала пристёгнутая, голая, слушала, как он раздевается, и лицо у неё горело так, что от него, казалось, должна была посветлеть темнота.
Скрипнул порог люка. Лежанка напротив прогнулась. Запахло табаком, который долго и старательно заедали мятной жвачкой. Щелчок. Теперь их было двое внутри, а он — снаружи.
— Глотай, — сказал голос.
Она глотала, и напротив тоже глотали — она слышала, как он сглатывает, чаще неё, неумело, и это почему-то успокоило. Давление поднималось. Стало тепло, потом жарко, и в густеющем воздухе мята сделалась резче, а дыхание напротив — громче.
— Он сядет к тебе, — сказал голос.
И он сел. Лежанка под ней качнулась; к бедру прижалось колено — горячее, костлявое. Высокий, подумала она. Худой. Она знала о нём теперь на одну вещь больше, чем он о ней, и это было единственное, что у неё сейчас было своего.
— Он кладёт ладонь тебе на живот.
Ладонь легла — через секунду после слов, точно, как по расписанию. Узкая, лёгкая, гладкая, без единой мозоли. Ира знала одну мозоль — жёсткий бугорок у основания пальцев, от вентилей, — и этой мозоли не было, и от того, чего не было, ладонь становилась совсем чужой.
— Он ведёт ладонь вверх.
Ладонь пошла вверх, по рёбрам, и остановилась у груди, у стекла. Замерла — не знала, можно ли.
— Осторожнее со стеклом, — сказал голос. Не ей.
Ира услышала это «не ей» — и дёрнулась в ремнях от странной, острой ревности, которую не успела понять. Он говорил с другим. Тем же голосом. Голос был его, бак был его, она была его — а говорил он с этим.
Пальцы обошли стекло бережно, как обходят чужое и дорогое, и прошли по соску сверху, едва касаясь.
— Разведи колени, — сказал голос, и это было ей.
Она развела. Как в первый вечер: целая секунда, в которую можно было не разводить. Секундой она не воспользовалась.
— Он ляжет между ними.
Лежанка прогнулась сильнее. Он оказался тяжелее, чем она думала: колени упёрлись в её бёдра изнутри, ладони легли по бокам от её плеч, дыхание — мята, табак, что-то кисловатое, от волнения, — оказалось у самого её лица. Ира отвернула голову. Целоваться нельзя.
Зашуршала обёртка. Голос подождал. Она лежала и слушала, как незнакомый мужчина в темноте, над ней, надевает презерватив — торопливо, не с первого раза, — и голос ждал, пока он наденет, и даже это происходило с разрешения.
— Смотри в глазок, — сказал голос.
Красная точка висела под сводом, высоко, неподвижно. Ира подняла на неё глаза.
— Он входит. Медленно.
Он вошёл медленно, как было сказано. Тело раскрылось под ним — оно давно было готово, и за это ей тоже было стыдно, — а она смотрела на красную точку и не закрывала глаз. Внутри был чужой мужчина. В красной точке был он. Кто из них сейчас был с ней, она бы не ответила.
Мемуары Воспоминания