Тот замер — весь, сразу, в ней, — и она замерла тоже; гул стоял над ними ровно, как вода.
— Дальше.
Так голос вёл их обоих. «Медленнее» — и тот, над ней, становился медленнее. «Глубже» — и становилось глубже, до упора, так, что она выдыхала ртом. «Стоп» — и оба замирали, мокрые, связанные одной командой, в темноте, где ни один не видел другого. Две марионетки на одних нитках, подумала она, и мысль была такая ясная, что ей стало смешно, — коротко, сквозь сжатые зубы. Тот, над ней, услышал смешок и сбился. Голос сказал: «Дальше», — и больше он не сбивался.
Она не знала его лица, имени, голоса — только острые колени, мяту, табак и то, как он дышит, когда старается. Он не знал о ней ничего. И всё равно это было — тело к телу, внутри, глубоко, — и распоряжался этим тот, кого здесь не было. Стыд стоял в баке плотнее воздуха, и Ира горела в нём, как горит в кислороде всё, что угодно, — от одной искры.
Потом его дыхание опять оказалось у самого её рта. Он не тянулся — ему, наверное, тоже было нельзя, — просто так легли их тела: лицо к лицу, в темноте, сантиметр воздуха между ртами. Мята. Ира лежала с поднятыми, пристёгнутыми руками и думала о красной точке, о правиле, о том, что видит сейчас он, снаружи, — серое, как на рентгене: два тела на лежанке. И подняла голову сама. Этот сантиметр она прошла сама.
Губы у него были мягкие, неловкие и сначала испуганные, а потом — нет. Он ответил. Целовался он, как делал и всё остальное, — старательно, слишком мокро, и это было единственное за весь вечер, что делалось без команды, и единственное, что выбрала она.
— Стоп, — сказал голос.
Всё встало. Тот — в ней, неподвижно. Губы — на её губах, неподвижно. Гул. Красная точка. Где-то между ними стучало — у него или у неё, не разобрать.
Голос молчал. Долго — дольше, чем когда-либо. Ира лежала и знала, что голос сейчас решает и что решает он не про этого, над ней.
— Продолжай, — сказал голос.
Одно слово, одному из них. Кому — Ира не знала.
Тот отнял губы и продолжил. Она тоже.
— Ей можно, — сказал голос.
Ей. Как про кого-то третьего, при ней. И тело, услышав разрешение, отданное не ей, а о ней, исполнило его раньше, чем она успела оскорбиться. Вдох сбился. Бёдра сжали чужие бока. Звук, который из неё вышел, ушёл в чужое плечо, и микрофон его не поймал — единственный за все эти месяцы.
— Ему тоже.
Он кончил коротко, почти сразу, с длинным выдохом ей в волосы, — и обмяк, тяжёлый, мокрый, чужой, и Ира лежала под ним и думала, что не знает, как его зовут, и не узнает никогда, и что это последнее почему-то невыносимее всего.
— Сброс.
Похолодало. Он поднялся с неё неловко, стукнулся обо что-то коленом — она услышала, как он втянул воздух сквозь зубы, — и пересел на свою лежанку. Мокрую кожу стянуло ознобом. Они сидели и лежали в темноте, в остывающем железе, и молчали — двое, которые только что были друг в друге и не знали друг о друге ничего.
Люк открылся. В зале горел свет — жёлтый, тусклый, после темноты нестерпимый. Тот вылез первым. Ира успела увидеть только спину в проёме люка: мокрые плечи, острые лопатки, тонкая шея и родинка под левой лопаткой, тёмная, с горошину. Потом спина исчезла. За перегородкой зашуршала ткань, звякнула пряжка, проскрипели по кафелю
Лучшие друзья. Ссора.Эпилепсия.