тем, каким говорил в баке, — и по субботам, пока пацан лежал в рубахе на левой лежанке, динамики в изголовье говорили ему то, чего ему не говорил никто. Что он мужчина. Что он всё может. Что он победитель. И так далее, сорок минут, по кругу.
Пацан лежал и слушал. Не ёрзал, не просил телефон, больше не засыпал. Однажды, когда давление пошло вниз и стекло затянуло молоком, микрофон донёс, как парень за стеклом сказал сиплым своим голосом, тихо, одно слово — то ли «ладно», то ли «правда». Переспрашивать он не стал.
После сеансов они пили растворимый кофе в закутке. Сначала молча. Потом пацан спросил — первый раз за всё время, — зачем вообще такие камеры.
Он рассказал. Про водолазов. Про то, что на глубине газ уходит в кровь, и если подниматься быстро, он закипает в тебе, как в открытой бутылке, и тогда — сюда, в бак, обратно под давление, и медленно, по часам, наверх. Про то, что эту камеру когда-то привезли с флота, а он приехал вместе с ней. Про то, как сам двенадцать лет ходил под воду — Баренцево, Белое, один раз Средиземное, — и как однажды на сорока метрах поднялся не по таблице, и его вытащили вот в таком же баке, и под воду ему больше было нельзя. Рассказывал он это впервые за много лет, и выходило коротко, без жалоб: работа, глубина, бак, всё.
Пацан слушал с открытым ртом. Потом спросил, что видно на шестидесяти метрах. Потом — сколько платят. Потом — где учат.
Парню нужно было поверить в себя и захотеть чего-нибудь. Когда человек мечтает, он что-то делает; это он знал по себе. Когда-то он сам мечтал о глубине и шёл к ней, как идут к женщине, — а потом глубина кончилась, а привычка делать осталась. Привычка и бак.
Оставалось ещё одно.
Была у него знакомая нижняя — двадцать лет, третий курс медицинского, своя голова на плечах и ни одного хозяина: искала не торопясь и иногда заходила посоветоваться, как заходят к старому врачу. Он позвал её на кухню и объяснил задачу. Она выслушала и подняла бровь.
— А если он мне не понравится?
— Скажешь — и забудем.
— А если понравится?
— Тем лучше.
Задание было одно: лишить парня девственности. Она согласилась без восторга — из любопытства и, как он подозревал, из доброты, которую в ней ещё не успели вытравить.
В субботу она пришла «на процедуру» — к шести, когда пацан как раз выбирался из люка, растрёпанный, с отпечатком валика на щеке. Он свёл их в коридоре, как сводят двух случайных пациентов, и сказал:
— Проводи её до метро. Темно.
Пацан посмотрел на него как на сумасшедшего. И пошёл.
Через неделю она прислала одно слово: «Всё». Он ответил: «Спасибо». Через месяц она перестала писать ему про пацана совсем, и он понял, что это уже не задание.
Пацан постригся. Нашёл работу — курьером, на велосипеде, по десять часов в день — и в шесть утра ходил в бассейн: на водолазные курсы не берут тех, кто не проплывает километр. В ноябре он прошёл медкомиссию и пришёл в субботу без капюшона.
— Взяли, — сказал он с порога. — С января.
Он кивнул и развёл растворимый кофе — себе и ему, две чашки.
Матери он не рассказал ничего — ни про программу, ни про субботние разговоры, ни про медичку. Пусть думает, что сын сам. Сыновья должны сами, иначе какие же они сыновья. Про девушку она не узнает никогда — так он решил.
Ему это, в общем, удалось. Пацан мечтал, а значит,
Сидоров